— Это можно сделать и без всего остального.

— Можно.

Он смотрит на меня.

— Но я хочу понять, насколько меняется твоя реакция.

— Я уже сказала, что у меня нет дара.

— А я уже сказал, что мы проверим.

Он подходит ближе.

— Не упрямься. Тогда будет не так больно.

Его нехорошая улыбка меня пугает. Макс стягивает мне руки за спиной пластиковым хомутом и мерзко улыбается.

Я молчу. Я боюсь настолько, что не могу двинуться.

— Начнем с простого. Свет. Никакого скачка напряжения, Фло. Никаких сбоев. Мы проверили. Это ты. Все еще уверена про дар?

— У меня нет дара, — повторяю я.

От удара у меня из носа льет кровь.

— Сука! А что тогда ты делала? Дрянь рыжая! Какой у тебя дар? — Макс кричит мне в лицо, заставляя смотреть ему в глаза. И резко успокаивается: — Посмотри на меня. Знаешь, какой вариант есть еще?

Я молчу. Я ничего не знаю. Кровь на вкус неприятна.

— Ты девственница, Фло? — спрашивает он.

И вот тогда во мне что-то обрывается.

Сайлас смотрит на все это и кивает.

Ко мне подходит охранник, рывком поднимает и тащит к столу. Я хочу попросить его отпустить. Ведь… если я попрошу он ведь отпустит? Конечно. Я объясню.

— Отпусти, пожалуйста.

Он швыряет меня лицом в столешницу и держит в таком положении.

— Не дергайся, — приказывает Макс. — Тогда есть шанс, что будет не очень больно.

Я все еще пытаюсь отстраниться, но меня держат крепко. Потом я чувствую чьи-то горячие руки. Сердце колотится где-то в горле.

И вдруг вспоминаю Дэма. Его голос. Его руки. Как он обнимал меня, корчился от боли и обнимал.

И еще молоко.

Зимний сад.

То, как Дэм всегда сначала ворчит, а потом всё равно слушается. И все равно приходит.

Если…

— Дэм, — выдыхаю я.

Макс слышит.

— Если он тебе настолько нужен, конечно. Его сейчас позвать, чтобы он посмотрел? Или сам сделал?

Дальше я помню кусками.

Белый свет.

Холодный стол.

Голос Макса.

Руки. Чьи-то горячие руки, стягивающие с меня одежду.

Я не хочу. Не хочу запоминать.

Он касается моей щеки. Я вздрагиваю. Но тело реагирует раньше, чем я успеваю приказать ему замереть. Я дёргаюсь, пытаюсь отодвинуться, но он только сильнее вдавливает меня в столешницу. Холод просачивается через одежду, через кожу, прямо внутрь.

— Тихо, тихо, — говорит оборотень. — Не бойся. Я не сделаю тебе больно. Ну, не слишком больно.

Я не смотрю на него. Я не хочу знать, как он выглядит. Не хочу запоминать его лицо. Потому что если я запомню его, он останется со мной. Навсегда. Хватит его шумного возбужденного дыхания.

Его руки ложатся на мои плечи — он притягивает меня к себе. Я не сопротивляюсь. Я не могу. Тело онемело, как будто его накачали обезболивающим. Я слышу только, как стучит моё сердце. Громко. Каждый удар отдаётся в висках, и я считаю: тридцать один, тридцать два, тридцать три.

Руки шарят по телу — он расстёгивает пуговицы на моей рубашке. Ткань трещит под его напором. Одна пуговица отлетает и падает на пол. Я слышу, как она катится, стучит о бетон и затихает где-то в углу. Я запоминаю этот звук. Пуговица. Бетон. Угол.

Он нетерпеливо избавляется от всего мешающего и касается моей груди. Пальцы скользят по коже. Я закрываю глаза. Я не хочу этого видеть. Если я не вижу, может быть, это происходит не со мной. Может быть, я просто смотрю фильм. Или читаю книгу. Я где-то далеко, наверху, и смотрю на себя сверху. На маленькую рыжую фигурку.

Слышу, как он вздыхает, и в этом вздохе — раздражение. Нетерпение. Он берёт меня за волосы и дёргает. Боль вспыхивает в затылке, и я открываю глаза против воли.

Он смотрит на меня. Обычное лицо. Ничего особенного. Такое лицо можно встретить в автобусе, в очереди в супермаркете, на улице. Оно не должно вызывать ужас. Но я смотрю на него, и мне хочется кричать. Вырваться. Мне хочется сказать ему: «пожалуйста, не надо, я сделаю всё, что вы скажете, я буду послушной, я буду хорошей, только не надо».

Но я молчу.

Его руки скользят по моему животу, опускаются ниже. Я чувствую, как он расстёгивает пуговицу на джинсах. Я слышу звук молнии. Это звук, который я слышала тысячи раз в своей жизни, и никогда он не звучал так страшно.

Я зажмуриваюсь. Я снова смотрю на трещину на полу. Только теперь чтобы видеть мне даже не нужно открывать глаза. Я рисую её в своём воображении, делаю её больше, длиннее, превращаю её в ветку, в дерево, в лес.

Я в лесу.

Тут прохладно. И под босыми ногами мох. Мягкий, влажный, ощутимый. Я чувствую каждую травинку между пальцами и почему-то цепляюсь за это ощущение, будто оно может удержать меня в этом мире.

Только живот болит.

Сильно.

Резко.

Мне бы согнуться, но тогда я не выпрямлюсь. Не получится. Не смогу.

Поэтому терплю. Надо посмотреть вокруг. Тогда боль отступит.

И я смотрю на деревья. Они высокие. Очень высокие. Верхушки теряются где-то в небе, путаются в белоснежных далеких облаках.

Делаю шаг.

Мох под ногой проминается.

Еще шаг.

Я иду по этому лесу. Трава под ногами мягкая. Пахнет дождём и мятой. Я иду и не оглядываюсь. Потому что если я оглянусь, я увижу, что он всё ещё здесь.

Где-то далеко шумит вода.

Хочется туда.

Туда можно уйти.

Там никто не достанет.

— Рыжая?

Оборачиваюсь — никого.

— Дэм?

Тишина.

Ветер шевелит листья деревьев и касается мха.

Я снова иду вперед.

Не оглядываюсь. Шаг. Еще шаг. Еще.

Если не оглядываться, ничего не будет.

Если не вспоминать, значит, этого не будет существовать.

Я чувствую, как он касается меня, силой заставляет развести ноги и проникает прямо туда, внутрь. Я сжимаюсь, дёргаюсь. Противно чувствовать его руку. Я не хочу, чтобы он прикасался ко мне.

— Расслабься, — говорит он. Голос становится почти ласковым. — А то будет больно, если ты не расслабишься. Я не хочу делать тебе больно. Правда. Так что просто... расслабься.

Я не могу.

Я чувствую, как его пальцы снова проникают внутрь, и я задыхаюсь. Воздух застревает в горле, и мир становится чёрно-белым. Я слышу, как он удивлённо выдыхает:

— Она девственница.

Я слышу, как Макс усмехается где-то в стороне:

— Я думал, врет. Все они из себя целок строят.

Я не реагирую. Я смотрю в потолок. На нём тоже трещина. Похожа на руку, которая тянется ко мне. Я смотрю на неё и не чувствую ничего. Я уже не чувствую его пальцев. Я не чувствую его дыхания. Я не чувствую боли. Я просто смотрю на потолок и жду, пока это закончится.

Но это не заканчивается.

Он убирает пальцы. Я слышу, как он расстёгивает ремень. Звук металла, ударяющегося о металл. Все медленно и странно. И я не могу пошевелиться. Я слышу, как он тяжело дышит. Я слышу, как он говорит:

Меня переворачивают. Грубо. Теперь я лежу на холодном столе лицом вниз. Щека прижата к полу. Я чувствую, как бетонная крошка впивается в кожу. Я слышу его дыхание над ухом. Он наваливается на меня сверху, и я чувствую его тяжесть. Он вжимает меня в стол, прижимает мои руки телу, и я не могу пошевелиться.

Всё.

Я знаю, что сейчас будет. Я понимаю это каждой клеткой своего тела. Я закрываю глаза и считаю. Сто двадцать один. Сто двадцать два. Сто двадцать три.

Он входит в меня, и я чувствую резкую, рвущую боль. Она вспыхивает внизу живота и расползается по всему телу, как огонь. Сжимаю зубы, чтобы не закричать. Я сжимаю кулаки, и ногти впиваются в ладони. Я чувствую кровь — наверное, я прокусила щеку изнутри. На языке вкус металла.

Он двигается. Ритмично. Безжалостно. Каждое движение отдаётся болью, и я не могу вздохнуть, не могу выдохнуть, я просто лежу и считаю.

Двести тридцать четыре. Двести тридцать пять. Двести тридцать шесть.

Я отключаюсь. Я больше не чувствую ничего. Никакой боли. Никакого страха. Я просто лежу на бетоне и смотрю на трещину, которая теперь похожа на ветку, и я иду по этому лесу. Трава под ногами мягкая. Пахнет дождём. И мятой.