— Главное, чтобы она была эффективной, — процедил Альфа, глядя на Валентайн и Бишопа. — И уж убедитесь, чтобы она знала своё место.

— Не бурчи, — усмехнулся Бишоп и хлопнул Валентайн по попе. Та подпрыгнула и, улыбаясь, поправила причёску. — Юки прекрасно знает, что делает.

— Конечно, Самуэль-сама, — усмехнулась Юки. — Не зря же вы мне доверили руководство пятёркой.

— Чего? — возмутился Альфа, приподнимая бровь. Все с опаской посмотрели на него. — Я руковожу пятёркой! С каких пор какой-то куратор, да ещё и базовый, будет управлять моей командой?

— Она уже доказала свою эффективность, — отрезал Бишоп, затягиваясь сигарой. — А вот вы… — Он вытащил сигару и указал ею на всех. — Позволили вору войти в эфир, допустили кражу важнейших данных и в добавок не вернули проклятый плащ Эдит. Так что моё решение обосновано.

— Я с этим не согласен, — возразил Альфа, скалясь на Бишопа, сжимая кулаки до скрипа ткани.

— А я тебя держу здесь не за твоё согласие, — заявил Самуэль, туша сигару об стол. — Ты моя собственность, как, впрочем, и все остальные. Не забывай об этом.

Самуэль развернулся и, не оглядываясь, направился к выходу. Валентайн, ухмыляясь, последовала за ним, стуча каблуками по мраморному полу. Альфа, хмурясь, проводил их взглядом. Они покинули зал — двери захлопнулись с глухим ударом. Все молча глядели на своего лидера.

У Альфы дёрнулось лицо, затем он оскалился и, рыча, выстрелил лазерами из глаз в статуи великолепной пятёрки.

— Мою-то за что? У меня там прекрасный нос был! — возмутился Пружина. Увидев разъярённое лицо Альфы, он тут же осел. — Хотя, ты прав, статуи были ужасны.

— Пошёл вон, — тихо сказал Альфа, а затем оглядел всех и рыкнул: — Все вон!

Все дёрнулись, встали, не оглядываясь друг на друга. Кто-то шагнул быстрее, кто-то задержался на мгновение, но никто не сказал ни слова. Двери распахнулись — и они вышли один за другим. Двери замкнулись.

Оставшись один, Альфа закрыл глаза и, проведя ладонью по лицу, повернулся к окну, где виднелся город.

— Собственность… — прошептал он, упираясь ладонью об стекло. — Ещё посмотрим, кто кому принадлежит.

Тау оскалился, открыл глаза — и мир ударил его болью. Голова гудела, будто внутри что-то пульсировало, тело казалось чужим, каждый сустав ныл. Он вдохнул — и рёбра отозвались тупой резью. Выдохнуть было не легче. Футболка прилипла к спине — он был мокрым насквозь.

Блять. Такого раньше не было. Я не то что двинуться — даже дышать толком не могу. Ещё и тошнит до кучи. Меня как будто раз десять переехали. Нет. Раз сто. Боже, да что ж так больно. Всё тело горит и дрожит. Это отступающий эффект яда? Нашёл о чём думать. Иди латай себя, а то коньки отбросишь.

Тау с трудом поднялся, придерживаясь за стену. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах. Он добрался до ванной, включил холодную воду — и струи ударили по телу, заставляя дышать чаще. Холод не освежал, он резал.

Да хватит. Это уже не смешно. От такой боли можно потерять сознание. Боже, я слишком хорошо всё чувствую. Да почему меня так воротит в желудке?

Выйдя из душа, он свалился на колени — ноги просто перестали держать. Тяжело дыша, ухватился за раковину, потянулся к шкафчику, открыл. Схватил аптечку, опрокинул её на пол — пластик глухо стукнул о кафель. Не вставая, наклонился, достал спирт, иглу, леску. Уселся поудобнее на холодную плитку, обмакнул иглу в спирт, сжал зубами тряпку — и дрожащими руками поднёс её к ране.

Давай. Ты это делал сотню раз. Подумаешь, будет чуть больнее обычного.

Он резко воткнул иглу в грудь. Мышцы сами сжались от острой боли. Зубы всинулись в тряпку словно держали тело, что бы то не свалилось в пучину агонии. Дышал так словно кислород вот вот кончиться. Из глаз не произвольно потекли слезы. Не смотря на это руки знали что делать и они делали не взерая на всю прокалывающую боль.

Давай… давай… давай. Это ни разу не чуть больнее. Нет! Не думай! Просто делай. Это скоро кончится.

Затянув рану на груди, он вытянул окровавленную иглу и посмотрел на неё как на предателя. Взял второй рукой ножницы, перерезал леску. Трясущими руками закинул всё обратно в ящик. Схватил тряпку, обмакнул в спирт и, стиснув зубы, прошёлся по свежему шву. Боль ударила с новой силой, но он не останавливался.

Закончив, закинул проспиртованную тряпку в ящик. Ухватился руками за ткань в зубак и вынув ее почувствовал облегчение. Закрыв глаза откинул голову на кафель и дышал. Просто дышал, чувствуя легкое облегчение.

Ещё две раны. Однако они могут подождать. Забинтуюсь и позавтракаю. Заодно гляну новости. Чёрт. Плитка такая приятная — даже вставать неохота. Ладно, ещё пять минут.

Перебинтовавшись и избавившись от кровавых пятен, он накинул футболку и надел шорты. Выйдя из ванной, направился на кухню, заглянул в холодильник — яйца кончились. Выдохнул, взял хлеб и банку с фасолью в томате. Набрал кипяток, кинул туда остатки дольки лимона. Открыл банку, взял хлеб и чай. Разложил всё возле монитора, включил новости и приступил к позднему завтраку.

На экране появилась Пантера 2.0. Та же поза, тот же оскал — но что-то было не так. Костюм облегал её идеально, жёлтые неоновые линии пульсировали на бёдрах и руках, как живое сердцебиение. Уши и хвост светились, полупрозрачные, почти голографические — они мерцали, переливаясь от жёлтого к циану. Маска скрывала большую часть лица, оставляя только глаза — острые, янтарные, с вертикальными зрачками. Она стояла в тёмной комнате, залитой холодным синим светом, и улыбалась так, будто знала что-то, чего не знал никто другой.

Тау не успел донести ложку с фасолью до рта — застыл, глядя на новый образ Пантеры.

Что за? Это же не она. Визуально похожа, но ямки при улыбке не там. Глаза чуть меньше, да и контуры тела другие. Да что там говорить — даже её хвост и уши другие. Что происходит? Неужели Пантеру заменили? Да не могли её заменить, если только не узнали, что она мне помогала. Но как они узнали? Я что-то много задаю вопросов и не могу ответить на них. На меня не похоже.

Тау помотал головой, запихнул ложку в рот, прожевал — и замер. Он чувствовал каждый оттенок томата, лёгкую кислинку, пряность фасоли.

Не понял. Я ощущаю вкус. И даже не анализирую его составляющие. Минутку. Да я и голод чувствую. Это что? Эффект таблетки? Если да, то приятный сюрприз.

Фасоль была мягкой, соус — томатным с кислинкой. Хлеб хрустел на зубах. Чай отдавал лимоном и лёгкой горечью. Он чувствовал всё.

Кайф. Я с ума схожу. Вкус еды, да и голова как-то тише стала. Мыслительные процессы замедлились, а чувства усилились. Поэтому боль ощущается так ярко. Да и чёрт с ней.

Доев, он улыбаясь смотрел на пустую банку и допитую чашку. Откинулся на стул — боль в рёбрах. Поморщился, но облегчающая улыбка не сошла с лица.

Уже отвык от этого. Будто слепой снова смог видеть — и ему не приходится брать палку, чтобы понять, куда идти. Надо воспользоваться моментом по максимуму.

Встал со стула, подошёл к колонке, включил — играла Пятая симфония. Переключил — заиграла современная электронная музыка. Подошёл к окну — лёгкий ветерок окутал его. Он облокотился и смотрел на всё, что можно, без тени стеснения: на прохожих, спешащих по своим делам, на экзотичные машины, даже заглядывал в чужие дома. Но чаще всего взгляд возвращался к горизонту — к открывающемуся пейзажу города.