Он помолчал.

— И я ни одной из них не мог проверить. Ни единой.

— Проверять все и не надо, — сказал Миша. — Их слишком много. Надо иногда проверять одну, наугад, и чтобы об этом знали.

— Зачем, если одну?

— Затем, что тот, кто пишет отчёт, не знает, какую именно ты проверишь, — сказал Миша. — Он будет писать все сто страниц чуть честнее. Не потому, что стал лучше. Потому, что не знает, куда ты поедешь.

Николай долго смотрел на лист.

— Оставь, — сказал он. — Я его в стол положу.

Он взял перо, придвинул к себе следующую бумагу и вдруг остановился.

— В следующую среду принеси ещё одну такую же.

Двадцать шестого ноября пришло первое дело, к которому Миша не имел никакого отношения.

Телеграмма легла на стол в четверть двенадцатого.

В ЛЕБЕДЯНСКОМ ТРИ СЕЛА ПАДЁЖ СКОТА ЧЕТВЁРТУЮ НЕДЕЛЮ ХЛЕБА НЕТ У ВОСЬМИДЕСЯТИ ДВОРОВ УПРАВА ПРОСИТ СРОЧНО ТАРУСОВ

Миша дочитал и поднял голову, чтобы распорядиться.

Распоряжаться было нечего.

Уполномоченный выехал в девять утра, по телеграмме, пришедшей ночью; ордер выписан Бремзе и Ольхиным за двумя подписями на тысячу семьсот рублей, что в пределах, установленных в октябре; ордер записан в отдельный лист; хлеб идёт со склада в Козлове, куда его завезли в сентябре по осеннему наряду.

— Вам это на подпись не нужно, — сказал Бремзе. — Это в пределах.

— Я вижу.

— Вам это вообще не нужно, — сказал Бремзе. — Я вам показываю, потому что вы всё равно спросите.

Он положил лист.

— Отчёт за год я свожу. Печатать будем в декабре, как объявлено.

Миша подошёл к карте.

Карта была новая, губернская, повешенная в сентябре взамен продранной; булавок на ней было под двести, и он давно перестал их считать.

Три чёрные булавки стояли в Лебедянском уезде.

Он их не втыкал.

Кто-то — Бабин, скорее всего, — воткнул их сегодня утром, до его прихода, потому что так было заведено.

Отчёт за девяносто четвёртый год вышел двадцатого декабря, в срок.

Перед этим было Рождество, и Рождество оказалось хуже похорон.

На похоронах был порядок. Был церемониал, были часы, было расписание, и всякому предписывалось стоять на определённом месте, и от этого можно было держаться.

А на Рождество просто накрыли стол.

Собрались в Аничковом, потому что в Гатчине мама́ бывать не могла. Стол накрыли на девять человек — сосчитали правильно, никто не ошибся, лишнего прибора не поставили.

И всё равно место осталось.

Оно осталось не потому, что кто-то его оставил. Оно осталось потому, что за столом на девять человек, где раньше сидел человек, занимавший угол комнаты, теперь было слишком просторно. Никто не двигал локтями. Ничего не гремело. Ксения передала хлеб, и он дошёл до другого конца, ни разу не задержавшись.

Тишина была не траурная. Тишина была физическая: убрали шум.

Ольга держалась двадцать минут, потом сказала, что ей надо, и вышла, и мама́ пошла за ней, и обе вернулись через четверть часа, и никто ничего не спросил.

Николай в этот вечер трижды начинал говорить и трижды останавливался, потому что за столом было не с кем спорить.

Миша вернулся в Гатчину на другой день, впервые с октября.

Дом стоял целый и топленый, и в нём ничего не переменили, и это оказалось самым тяжёлым.

В отцовском кабинете было прибрано.

Бумаги со стола убрали — не выбросили, а разобрали и подшили, потому что так полагается. Кресло стояло на месте. Пепельница стояла на месте. На третьей стопке слева, где обыкновенно лежало то, что он читал третий раз и всё скучное, не лежало ничего.

Миша постоял в дверях и не вошёл.

Он потом заходил туда много раз, по делу и без дела, и всякий раз останавливался на пороге на секунду, и через год перестал.

Отчёт он сдал в набор двенадцатого.

Он был толще прошлогоднего вдвое и печатался в две тысячи экземпляров, из которых половина разошлась по подписке, а половина — по земским управам, включая те одиннадцать, что до сих пор не изъявили никакого согласия и получали его даром.

На последней стороне, как было заведено с девяносто третьего, стоял раздел «Чего не сделано».

В нём было девять пунктов.

Реутов настаивал на восьми и до последнего вечера воевал за то, чтобы выбросить девятый.

— Ваше высочество, это уже не отчёт. Это самоуничижение.

— Читайте вслух.

— «Учителей в четырёх уездах недостаёт девяноста одного человека. Попечительство за два с половиной года не сделало в этой части ничего, кроме пяти стипендий, из коих три ещё не окончены». — Реутов положил лист. — Вот. Вы сами пишете, что вы ничего не сделали.

— Так ведь ничего и не сделали.

— Так и не пишите про это вовсе!

— Ефим Родионович, — сказал Миша, — если я про это не напишу, то через год я про это не вспомню.

Реутов поворчал и набрал девятым.

Он потом, впрочем, признавал, что именно эту страницу перепечатали три губернские газеты.

Указ прошёл в феврале.

Ольхин довёл его за три месяца и девять дней, и в окончательном виде он был скучен настолько, что Миша, прочтя его, испытал разочарование.

Попечительство утверждалось в правах, ему определялось содержание из казны по особой смете, подтверждалось право личного доклада и подтверждался неприкосновенный капитал.

И был там один пункт, о котором Миша не просил.

Попечительству вменялось в обязанность по требованию министерств давать заключения о годности предметов, поставляемых казённым учреждениям, — в тех частях, где им заведены испытания.

— Это Витте, — сказал Ольхин.

— Уверены?

— Совершенно. Формулировка не наша, у нас так не пишут. — Он положил лист. — И, ваше высочество, вы понимаете, что это значит.

— Что нас будут спрашивать.

— Что нас будут спрашивать, — согласился Ольхин. — А спрошенный, ответивший «не годится», через два года окажется виноват в том, что чего-то не построили.

Он собрал бумаги.

— Я это говорил его сиятельству в мае прошлого года, и он со мной согласился, что редкость.

Покровительство мама́ приняла в январе.

Она приняла его не сразу и продержала Мишу в неведении три недели, и потом сказала одну фразу, которую он записал в тот же вечер:

— Я возьму. Но ты имей в виду, что я теперь буду читать твои отчёты, а не подписывать.

Ордынцев приехал в марте.

Он присягнул новому государю в ноябре, вместе со всеми, и с тех пор оставался при Попечительстве, и никто не поднимал вопроса, останется ли.

Вопрос поднял он сам.

— Ваше высочество, я подаю прошение об отставке от должности товарища председателя.

Миша положил перо.

— Ваше сиятельство.

— Выслушайте, — сказал Ордынцев. — Меня назначил государь Александр Александрович, и назначил при вас, а не над вами, о чём я вам говорил в мае девяносто второго года. Он умер. Полномочие моё, строго говоря, кончилось вместе с ним, и то, что об этом никто не вспомнил, — не основание.

— Я вас не отпускаю.

— Вы меня не отпускаете, — сказал граф, — потому что вам удобно. А мне нужно, чтобы меня назначили заново.

Он подвинул прошение.

— Подпишите. И, если сочтёте нужным, представьте меня государю к новому назначению. На тех же условиях. Или на других. Или не представляйте вовсе.

Миша смотрел на бумагу.

— Ваше сиятельство, а если я не представлю?

— Тогда я уйду и буду вам писать письма, — сказал Ордынцев. — Вы их будете читать, потому что вы читаете всё.

Он усмехнулся — редкое дело.

— Я, ваше высочество, за три года переменил мнение ровно в одном пункте и хочу, чтобы это было записано.

— В каком?

— Я по-прежнему считаю, что печатать государственные неисправности вредно. — Он поднял палец. — И я признаю, что вам это принесло больше пользы, чем принёс бы мой способ. Не России. Вам. Вам поверили одиннадцать управ, которые мне бы не поверили никогда, потому что я тридцать лет докладывал наверх и внизу меня не знали.