Вера Андреевна подняла голову.

— А идти-то ему в чём? Четыре версты.

— В чём пришёл, — сказал Миша. — Я не могу обуть деревню. Я могу сделать так, чтобы ребёнку было не стыдно войти в класс босым.

Она долго молчала.

— Это, — сказала она наконец, — половина дела. Половина, ваше высочество, но большая.

Третья мера была самая спорная.

Сорок копеек в месяц семье за каждого ребёнка, посетившего не менее двадцати учебных дней.

— Это плата за учение, — сказал Тюрин. — Наоборот.

— Это плата за работу, — сказал Миша. — Одиннадцатилетний мальчик зимой не бездельничает. Он молотит, возит, нянчит младших. Отец, отпуская его в школу, теряет руки. Мы эти руки покупаем.

— Вы приучите их брать деньги за собственных детей.

— Они уже берут, — сказал Миша. — Только сейчас им платит не школа, а гумно.

Четвёртая — стипендии. Пять на уезд: городское училище, а для лучших — учительская семинария, с содержанием и с одеждой.

И пятое, о чём Тюрин спросил первым делом и был совершенно прав.

— Кто станет считать посещение?

— Учительница.

— Которой платят сорок копеек за каждого посетившего.

— Не ей, — сказал Миша. — Семье.

— Всё равно, — сказал Тюрин. — Через год у неё в журнале будет шестьдесят два из шестидесяти двух, и вы ничего не докажете.

— Считать будут двое, — сказал Миша. — Она в журнале. И Кузьма Липатович, вернее тот, кто станет при котле, — по числу выданных порций. Каждый месяц оба списка сличаются. Не сойдётся — разбираемся.

Вера Андреевна поставила чашку.

— Я могу приписать в журнал, — сказала она спокойно. — И сговориться с бабой при котле. Она за полтинник в месяц напишет что угодно.

— Можете.

— Тогда зачем два списка?

— Затем, что теперь для этого нужны двое, — сказал Миша. — Один человек соврёт, не задумавшись. Двоим надо сговориться, и один из двоих потом проговорится, потому что деревня.

Вера Андреевна усмехнулась — впервые за три дня.

— Это вы верно про деревню, — сказала она.

Он приехал снова в конце февраля, и Ольга поехала опять.

Она выторговала это за три дня и одно обещание не спрашивать у людей, сколько им платят. Обещание она сдержала наполовину: у Кузьмы спросила в дороге.

В классе было тепло. У печи стояла поленница до потолка, и это было первое, что бросилось в глаза.

В сенях на полке в два ряда стояли валенки с нашитыми номерами, парами, и было их сорок восемь.

За партами сидели пятьдесят четыре человека.

— Пятьдесят четыре из шестидесяти двух, — сказала Вера Андреевна. — И это февраль. В апреле упадёт, но не до девяти. Думаю, будет тридцать.

— Списки сходятся?

— В январе разошлись на одиннадцать порций. — Она подала тетрадь. — Не воровство. У меня двое записаны, а котёл им не дал, потому что они пришли к третьему уроку, а порции считают в полдень. Порядок мы переменили.

Миша просмотрел тетрадь.

— Вера Андреевна. Вы сейчас скажете что-то ещё.

Она поставила чашку.

— Скажу, — сказала она. — И вам это не понравится.

— Говорите.

— Вы мне прибавили двадцать пять детей, — сказала Вера Андреевна. — И теперь я учу хуже.

Миша молчал.

— У меня один класс и четыре отделения, — сказала она. — Первое, второе, третье и те, кто третий год ходит в первое, потому что пропускал. Я одна. Пока я объясняю второму, первое переписывает буквы, а третье сидит без дела. Было двадцать девять — я успевала обойти всех. Стало пятьдесят четыре — не успеваю.

Она сложила руки.

— Вы можете дать мне ещё дров, ещё валенок, ещё похлёбки и вдвое больше детей. Только грамотных от этого прибавится не вдвое.

— Сколько вам нужно людей?

— Мне — один. — Она подумала. — А по уезду считайте сами. Школ шестьдесят одна, учителей семьдесят четыре. Чтобы вести четыре отделения порознь, надо по два человека на школу. Значит, сорок восемь недостающих.

— А семинария?

— Тамбовская выпускает двадцать два в год на всю губернию, — сказала Вера Андреевна. — Из них до пятого года доживает в школе меньше половины. Остальные уходят: кто в акциз, кто в контору на железную дорогу, кто в писари, там сорок рублей в месяц и не сыро.

Она посмотрела на него.

— Так что вы, ваше высочество, можете завтра построить в уезде ещё двадцать школ. И они будут стоять пустые, потому что сажать в них некого.

Прощаться зашли в класс.

Дети встали. Ольга, которой в декабре объяснили, что надо сказать несколько слов, и которая с тех пор ждала случая, вышла вперёд и сказала несколько слов.

Их было довольно много.

Она сообщила, что очень рада, что учиться полезно, что у неё самой уроки бывают ужасные, особенно арифметика, и что её брат уехал на Кавказ и там горы. Дойдя до Кавказа, она обернулась к карте на стене и уверенно ткнула пальцем.

— Вот сюда.

Палец стоял довольно далеко к востоку, где-то над Каспием.

— Не там, — сказали сзади.

Класс замер.

У задней парты поднялся мальчик лет одиннадцати, худой, стриженый, в чужом пиджаке с подвёрнутыми рукавами. Тот самый, кого Миша заметил в декабре: единственный во всём классе, кто тогда не обернулся на дверь, потому что стоял у карты.

Он покраснел до ушей и остался стоять.

— Как «не там»? — спросила Ольга.

— Там Каспий, — сказал мальчик. — Море. Абастуман левее.

— Ты откуда знаешь, где Абастуман?

— Вы сказали.

Ольга открыла рот и закрыла.

Миша ждал скандала. Ольга умела скандалить: она была великая княжна, ей было десять лет, и её только что поправил при всех мальчик в чужом пиджаке.

Она подошла к карте.

— Ну покажи.

Он показал.

— А отсюда как туда попадают? — спросила Ольга. — Гоша ехал четырнадцать дней.

— По железной до Владикавказа, потом по Военно-Грузинской, — сказал мальчик. — Или морем до Батума, а от Батума вверх. Тут написано.

Он ткнул в оторванный угол карты, где мелким шрифтом шли пояснения к путям сообщения.

— Тут же нет ничего. Тут оторвано.

— Тут по краю осталось, — сказал он.

Ольга наклонилась и стала читать по краю, и они простояли так минуты три, и Миша их не трогал.

— Тишка Кулаков, — сказала Вера Андреевна вполголоса. — Тот самый, что через день ходил. С декабря ходит каждый.

— И как учится?

— Он у меня в первом отделении, — сказала она. — Второй год. Пропускал.

Миша посмотрел на карту, у которой стояли двое детей.

— Вера Андреевна. Стипендий на уезд пять.

— Помню.

— Одну придержите.

Книгу купил Бремзе.

Он купил пятьдесят экземпляров, потому что весь сбор с издания шёл в пользу пострадавших от неурожая, и записал это по благотворительной статье, а не по научной, о чём предупредил письменно.

Сорок девять разослали по земским управам присоединившихся уездов.

Пятидесятый Миша читал три вечера.

Книга называлась «Наши степи прежде и теперь» и была написана человеком, который очень сердился. Сердился он на всех разом: на тех, кто вырубил леса; на тех, кто распахал степь до последней балки; на тех, кто спрямил овраги; на тех, кто верит, что засуха — божье наказание, а не следствие двухсот лет хозяйствования. Сердился он и на самих себя, то есть на учёных, которые двадцать лет пишут отчёты и ничего не меряют подряд.

На третий вечер Миша дочитал, положил книгу и сказал вслух:

— Он третью линию мне и написал.

Василий Васильевич Докучаев принял его в апреле, в университете, между лекциями, и опоздал на двадцать минут.

Ему было сорок семь, он был громадный, бородатый, с тяжёлыми руками и с той манерой говорить, при которой собеседник довольно скоро перестаёт быть собеседником.

— Читали? — спросил он вместо приветствия.

— Читал.

— Что поняли?

— Что степь высохла не сама.

— Так, — сказал Докучаев. — Ещё что?