За неполные две недели Попечительство помощи и полезных начинаний произвело больше бумаги, чем личная канцелярия великого князя Михаила Александровича за всю его жизнь.

Вечером у мама́ было людно, светло и пахло цветами.

Графиня Стенбок сказала, что находит начинание умилительным. Апраксина сказала, что молодой человек далеко пойдёт. Кто-то за спиной, кому Миша так и не увидел лица, сказал вполголоса соседке, что это прелестная детская забава и что дай бог продержаться до осени.

Миша поблагодарил за двести рублей.

В четверть двенадцатого, уже у себя, он получил записку от Бабина, доставленную с нарочным, потому что Никанор Степанович не доверял утренней почте.

«Выехал сего числа поездом в 10 ч. 40 м. Прибытие в Козлов ожидаю послезавтра. Предписание при мне. Прошу простить за беспокойство».

Первая телеграмма пришла на сутки раньше, чем должна была, и уже одним этим напугала.

Её принесли в двадцать минут девятого утра, когда Миша ещё не спустился. Прохор положил бланк на стол молча, тем особым движением, каким кладут то, что не хотелось бы приносить.

ПРИБЫЛ СЕГОДНЯ ШЕСТЬ УТРА ВМЕСТО ЗАВТРА ПРОШУ ПРОСТИТЬ ПОШЁЛ НА СКЛАД

Миша прочёл дважды.

— Он должен был приехать завтра.

— Так точно, — сказал Прохор.

— Почему он приехал сегодня?

Ответа Прохор не знал и знать не мог, и Миша задал этот вопрос не ему, а бланку.

Ответ выяснился только через неделю, в письменном докладе, и оказался таков: Никанор Степанович Бабин, рассчитывая маршрут, заложил на пересадку в Москве четыре часа сверх расписания, потому что боялся опоздать, и ещё три часа сверх того — на случай, если что-нибудь. Ничего не случилось. Он приехал за сутки, простоял ночь на вокзале в Козлове, потому что стучаться в гостиницу в час ночи ему было неловко, и в шесть утра пошёл на склад, поскольку сидеть на вокзале дальше уже не имело смысла.

Так была найдена первая ложь в этом романе — человеком, который боялся опоздать.

Вторая телеграмма пришла в четверть двенадцатого.

СКЛАД ОСМОТРЕН ЧАСТИЧНО У ВОРОТ ТРИ РЯДА МЕШКОВ ЗАДНЯЯ ПОЛОВИНА ЗАПЕРТА КЛЮЧ У ХОЗЯИНА В РЫБИНСКЕ ЖДУ УКАЗАНИЙ

Миша сел.

Три ряда мешков у ворот. Он видел это так ясно, как если бы стоял там: сумрачное нутро пакгауза, полоса света из отворённых створок, аккуратная кладка в три ряда, дальше темнота и дощатая перегородка.

Он взял лист и стал выписывать, чего именно он не знает.

Не знает, сколько мешков в ряду. Не знает, что за перегородкой — пусто ли, или там другой товар, или там тот же товар, но не тот сорт. Не знает, чей вообще склад: Федосеева или арендованный. Не знает, кто такой приказчик и сколько ему платят.

Список вышел длинный, и это было единственное, чем он мог сейчас заняться.

Между второй телеграммой и третьей прошло четыре часа.

Четыре часа он ничего не мог сделать. Совершенно ничего: ни поехать, ни позвонить, ни отдать распоряжение быстрее, чем идёт бланк по проводу и потом ползёт от станции с рассыльным. Он ходил из угла в угол по двум своим комнатам, выходил, возвращался, брал земский сборник и не читал его, и в какой-то момент поймал себя на том, что стоит у окна и смотрит в сторону Петербурга, как будто оттуда что-нибудь видно.

В другой жизни у него в кармане лежала машинка, которая соединяла его с любым человеком в мире за четыре секунды. Он двадцать лет ругался, что связь плохая.

Третья телеграмма:

ПРИКАЗЧИК ПРЕДЛАГАЕТ ОБЕД ОТКАЗАЛСЯ

Четвёртая, через два часа:

ПРИКАЗЧИК ГОВОРИТ ЧТО В ГОСУДАРСТВЕННОМ КОНТРОЛЕ ОБО МНЕ ПОМНЯТ ХОРОШО ПРОШУ УКАЗАНИЙ

Миша долго смотрел на эти двенадцать слов.

Никто ничем не угрожал. Приказчик уездного склада сказал заезжему чиновнику приятную вещь: что о нём хорошо помнят на прежней службе. Ни один суд в мире не нашёл бы тут ничего.

А Бабин, который сидел там один, без денег, без чина, без права вскрыть замок и без единого человека, к кому обратиться, услышал именно то, что было сказано, и не побежал, и не смолчал, и потратил четыре слова из двенадцати на то, чтобы передать это дословно.

— Прохор Саввич.

— Слушаю.

— Сколько стоит слово в телеграмме до Козлова?

— Пять копеек, ваше высочество. С почтовой доставкой на месте семь.

Миша посчитал.

«Прошу простить» — четырнадцать копеек. Бабин писал «прошу простить» в каждой второй телеграмме.

Ордынцев приехал в тот же вечер, не дожидаясь приглашения, и снова передвинул кресло.

— Мне доложили, — сказал он. — Ваш человек в Козлове со вчерашнего дня и уже успел отказаться от обеда. Это, между прочим, ошибка.

— Отказаться от обеда?

— Обедать с приказчиком следовало. За обедом говорят лишнее. — Граф сел. — Но он у вас честный, а честные обедать с подозреваемыми не умеют, это надо принять как расход.

Он положил перед собой перчатки.

— Теперь по существу. Что вы намерены делать?

— Вскрыть заднюю половину склада.

— Нет.

— Ваше сиятельство…

— Выслушайте до конца, — сказал Ордынцев, — я обещал говорить прямо и заранее, вот я и говорю. Извольте по порядку.

Он загнул палец, и Миша с неудовольствием отметил, что жест ровно отцовский.

— Вскрыть замок на чужом складе вы не можете. Это чужое имущество. Тот, кто вскроет, пойдёт под суд, и это будет ваш Бабин, а не вы, потому что вас под суд не отдадут, а его отдадут за два дня.

Второй палец.

— Полиция. На каком основании? Заявления о преступлении нет. Похищенного нет. Товар вам не принадлежит.

— Как не принадлежит? У нас договор.

— Договор о поставке. — Ордынцев смотрел спокойно. — Товар станет вашим в момент приёмки. Приёмки не было. Стало быть, вы просите полицию защитить вас от кражи имущества, которое вам не принадлежит и за которое вы не платили.

Третий палец.

— Исправник. Он подчинён губернатору. Губернатор подписывал те самые донесения, из-за которых вы всё это затеяли. Вы, ваше высочество, хотите послать человека проверять его собственную подпись.

Четвёртый.

— Опечатать. Не имеете права. Телеграфировать губернатору напрямую — можете, ответ придёт дней через шесть, и за эти шесть дней в задней половине склада будет всё, что вам угодно, включая птичье молоко.

Он развёл руками.

— Вот, собственно, и весь ваш выбор. Ждать и не шуметь.

В комнате было тихо.

Миша сидел, глядя в стол, и в голове у него медленно, тяжело, как проворачивается заржавевшее, шло одно и то же слово.

Не принадлежит.

Товар вам не принадлежит, потому что вы за него не платили.

— Ваше сиятельство.

— Да?

— Мне не надо ничего вскрывать, — сказал Миша.

Он поднял голову.

— Мне надо не платить.

Ордынцев не ответил.

— По договору наличие подтверждается до платежа, — сказал Миша, и голос у него пошёл быстрее, чем следовало. — Приёмка по спецификации. Вес, сорт, помол, содержание сора. Бабин не подписывает приёмку — значит, ничего не принято. Значит, мы ничего не должны. И это не мы обвиняем Федосеева, это Федосеев не исполнил договор, и объясняться придётся ему.

— Продолжайте.

— И право внезапной проверки. Он сам на него согласился, вы при этом были. Мне не нужен исправник, чтобы войти на склад. Мне нужен пункт четвёртый.

Он остановился.

Ордынцев смотрел на него, и лицо у него было не то, что четверть часа назад.

Оно не было ни злым, ни испуганным. Оно было такое, какое бывает у человека, который только что услышал собственную мысль, дошедшую до конца без него.

— Это законно, — сказал он.

— Да.

— Это совершенно законно. — Граф помолчал. — И я должен был сказать вам это сам.

Он подвинул перчатки на вершок и опять подвинул обратно.

— Телеграфируйте, — сказал он. — Приёмку не подписывать, платёж задержать, ссылаться на пункт второй и четвёртый договора, тон вежливый, ни одного обвинения. Пусть ваш Бабин напишет, что не может подтвердить наличие, и всё. Не «нет товара», а «не могу подтвердить». Разница огромная.