— Спасибо.

— Не благодарите. — Ордынцев поднялся. — Вы получите свой хлеб, ваше высочество. Вы его получите послезавтра, и он будет отменного качества, и вес сойдётся до фунта.

— А потом?

— А потом ничего, — сказал граф. — Вы ничего не докажете. Вы получите то, за что заплатите. Он получит свои деньги там, где вы не смотрите. И в бумагах будет написано, что Попечительство осталось довольно поставщиком.

Он взял шляпу.

— В пятницу я докладываю государю о ходе дела. Изложу как есть, включая сегодняшнее. Вы, полагаю, захотите доложить сами и раньше.

— Захочу.

— Правильно, — сказал Ордынцев. — Я бы на вашем месте тоже захотел.

Телеграмма ушла в тот же вечер. Бремзе, записывая расход, вслух отметил, что тридцать одно слово по пять копеек — рубль пятьдесят пять, и что если бы Никанор Степанович не извинялся, вышло бы дешевле.

Ответ пришёл наутро.

ПРИЁМКУ НЕ ПОДПИСАЛ СОСЛАЛСЯ ПУНКТ ВТОРОЙ ЧЕТВЁРТЫЙ ПРИКАЗЧИК ТЕЛЕГРАФИРОВАЛ ХОЗЯИНУ ПРОШУ ПРОСТИТЬ

Федосеев приехал через день, в четверг, к назначенному часу, минута в минуту, и был огорчён.

Огорчение он выражал ровно, без театра: сел, положил папку, извинился первым делом и назвал вещи своими именами.

— Виноват, ваше высочество. Не в том виноват, в чём вы думаете, а виноват.

— В чём же?

— Понадеялся на дорогу. — Он раскрыл папку. — Вот накладные. Товар шёл из Ельца, отправлен девятого. Должен был стать в Козлове двенадцатого. Стал двадцатого, потому что на узле держали воинский, и всё, что не воинское, стояло шесть суток. Такое каждую весну.

Он подвинул бумаги через стол. Бумаги были в порядке.

— Мне бы вам о том сказать заранее, — прибавил Федосеев. — Я не сказал. Понадеялся, что успеет. Тут вина моя, спорить не стану.

— У вас на складе три ряда мешков у ворот.

— Три и есть, — согласился Федосеев спокойно. — Остаток от мартовской партии, я его в тот же склад свалил, чтобы не гонять порожняк. Ваш человек их считать не стал, и правильно, что не стал, они не по нашему договору.

Он говорил так просто, что возразить было нечего, и всё, что Миша выстроил за двое суток, начало оседать, как оседает сугроб в оттепель: медленно, необратимо и без единого звука.

— Товар будет в двое суток, — сказал Федосеев. — И позвольте: за просрочку я с вас цену снимаю. Три процента со всей партии. Не в оправдание, а по-купечески, так положено.

— Не надо.

— Надо, — сказал Федосеев. — Ваше высочество, вы человек молодой, дозвольте одно объяснить. Если я нынче с вас за свою же просрочку возьму полную цену, вы это запомните на двадцать лет. А я тут двадцать лет и собираюсь работать.

Он поклонился и уехал.

Товар пришёл через сутки с половиной.

СКЛАД ПОЛОН ВЕС СХОДИТСЯ СОРТ СХОДИТСЯ ПОМОЛ СХОДИТСЯ СОР В НОРМЕ ПРИЁМКУ ПОДПИСАЛ ПРОШУ УКАЗАНИЙ ЧТО СЧИТАТЬ ВЕРНЫМ

Миша сидел над этим бланком дольше, чем над всеми предыдущими.

«Прошу указаний что считать верным».

Шесть слов, тридцать копеек. Никанор Степанович Бабин, губернский секретарь в отставке, стоял в Козлове посреди полного склада, где всё сошлось до фунта, и не понимал, обманули его или он сам себе всё выдумал, и спрашивал об этом по проводу, потому что спросить было больше не у кого.

В тот же день пришло письмо от Георгия.

Конверт был толстый, надписанный размашисто, с кляксой у самого края. Миша распечатал его и на пятнадцать минут перестал быть тем, кто занимается складами.

Георгий писал, что доехал, что в Абастумане сыро и скучно, что горы он видел уже все и они ему надоели, что при нём состоят доктор, два лакея и человек, назначения которого он до сих пор не выяснил. Что ножик отличный и что он им уже испортил себе палец, разрезая переплёт.

Дальше шло вот что:

«Тут мне на днях объявили, что теперь меня будут описывать по форме, как лошадь, и прислали из Петербурга бумагу с графами. Рост. Вес. Что болело. Сколько дней лежал. Я спросил, чья это выдумка, — мне ответили, что высочайшее повеление. Мишка, это ведь ты? Это ты, я по слогу вижу, там в конце написано „и прошлогоднее хранить рядом“, а такого ни один лейб-медик сам не напишет.

Заполнил. Не думай, я не сержусь, мне даже смешно. Знаешь, что смешно? Доктор мой, когда я его спросил, лучше мне или хуже, чем в марте, сказал, что значительно лучше. Слово в слово то же, что тот, на вокзале.

Ты его тогда спросил — на сколько. Я стоял на подножке и слышал.

Так вот, я его тоже спросил. И он мне тоже не ответил.

Пиши про дом».

Миша прочёл письмо два раза, сложил его и убрал в ящик, к земскому сборнику.

Пять имён на листке у лейб-медика. Николай, Георгий, Ксения, он сам и Ольга.

Он выиграл тот вечер. Он это помнил — как обрадовался, как шёл по коридору и думал, что взрослые в этом веке сговорчивее, чем принято считать. Теперь у Георгия каждый год будут писать рост, вес и число дней. Через три года можно будет положить рядом четыре листа и увидеть.

Отца в этом списке не было.

Он сидел и думал об этом, и мысль была очень простая и очень поздняя: он не настоял. Он даже не попробовал настоять. Ему сказали «меня мерить нечего», все засмеялись, и он засмеялся тоже.

— Ваше высочество.

Аркадий стоял в дверях, красный, запыхавшийся, с чем-то под мышкой.

— Про вагоны, — сказал он. — Вы велели узнать, откуда пришли те восемь.

— И что?

— А то, что я узнал больше.

Он положил на стол свёрнутые трубкой листы. Копии грузовых ведомостей, снятые от руки, чужим корявым почерком, кое-где с кляксами.

— Вот номера тех восьми вагонов, что в Козлове стояли. — Аркадий ткнул пальцем. — А вот эти же номера. Апрель, первая неделя. Станция Раненбург, Рязанской губернии.

— Что значит те же?

— То и значит. Тот же груз, те же вагоны, те же пломбы. Их в Раненбурге предъявляли к осмотру благотворительному обществу. Другому. Не нашему.

Миша взял листы.

Он читал их, и всё, что оседало вчера, вставало обратно — только теперь оно было не подозрением, а чем-то другим, гораздо худшим и гораздо спокойнее устроенным.

Товар не воровали. Товар ездил.

Один и тот же хлеб предъявляли к осмотру в апреле в Раненбурге, в мае в Козлове, а в июне предъявят где-нибудь ещё. Он ездит по железной дороге вслед за проверяющими и всюду успевает быть на месте к назначенному часу. Проверяющий приезжает и видит полный склад. Он видит настоящий хлеб, настоящий вес, настоящий сорт. Он подписывает приёмку и пишет в отчёте, что всё в порядке, и не врёт.

А потом хлеб уезжает.

— Аркадий. Как ты это достал?

— Через человека, — сказал Аркадий. — Который в конторе.

— Он подтвердит?

Аркадий помолчал.

— Нет, — сказал он.

— Почему?

— Потому что его за это со службы выгонят, ваше высочество. — Аркадий говорил без всякой обиды, объясняя очевидное. — Он мне их дал, потому что я ему три рубля дал и потому что он думает, что это для газеты. Он думает, я из газеты.

Миша положил листы на стол.

Вот они лежали перед ним — восемь номеров, две даты, две станции. Всё, что нужно. И ничего, чем можно воспользоваться.

Это добыто через подкуп конторщика. Заверить нельзя. Предъявить нельзя. Показать отцу — можно, отец поверит, и что дальше? Отец потребует официального подтверждения, официальное подтверждение запросят у управления дороги, управление дороги ответит через месяц, и ответит правду, потому что врать ему незачем, и правда будет та, что вагоны следовали по накладным, и всё сойдётся.

Сойдётся оно потому, что тут вообще ничего не нарушено. Купец возит собственный товар туда, куда хочет.

Миша встал и прошёлся.

— Матвей Карлович, — сказал он в соседнюю комнату.

Бремзе явился с пером.

— Запишите. Не в книгу. Заведите лист и запишите.

— Слушаю.

— О том, когда и куда поедет проверка, кто-то знает раньше проверки, — сказал Миша. — Дата, час и место известны заранее. Иначе это не работает.