— И ещё, — сказал Бабин. — Письма ей писала учительница здешняя, Голубева Вера Андреевна. Двадцати четырёх лет, при школе в Сычёвке, жалованья двести сорок рублей. Пишет письма всей волости и денег не берёт.

Он посмотрел на Мишу и сейчас же отвёл глаза.

— Я на всякий случай записал.

Уезжать он должен был в четверг, третьим часом пополудни.

К одиннадцати всё было уложено. Прохор, за трое суток установивший в снятом доме такое расписание, что городской голова приходил обедать по часам, стоял у экипажа с видом человека, для которого эта командировка была личным оскорблением, но который его перенёс.

Ордынцев уехал накануне.

Федот вынес сундук, поставил и сказал:

— Ну вот, ваше высочество. В том же количестве.

На перроне подметали ту же полосу.

Бабин прибежал, когда багаж уже подавали.

Он бежал от телеграфа, придерживая шляпу, и по одному тому, как он бежал, Миша всё понял ещё до того, как разобрал лицо.

— Ваше высочество.

— Говорите.

— Сычёвка, — сказал Бабин. — Двое. Осип Данилович подтвердил час назад, поехал сам. Пришли отходники с Царицына, четверо, третьего дня. Двое слегли к ночи.

Миша молчал.

«Как в уезде объявят первый случай — в тот же день на поезд. Не завтра. В тот же день. Дай слово».

Он дал слово девять дней назад, в кабинете, с дождём за окном.

Со стороны города донеслось что-то.

Не крик — гул, ровный, невнятный, какой стоит над ярмаркой, только ниже и без музыки. Он держался секунд двадцать, потом качнулся и стал ближе.

По перрону, распугивая носильщиков, бежал мальчишка из тех, что крутятся при кухне у Кузьмы.

— К бараку идут! — заорал он ещё издали. — Народ к бараку! Кричат, доктора колодцы травят!

Паровоз дал первый.

— Ваше высочество, — сказал Федот Макарович. — Посадка.

— Ваше высочество, — сказал Федот Макарович. — Посадка.

Гул со стороны города качнулся и стал ближе.

Миша стоял на подметённой полосе перрона, между сундуком и вагоном, и очень отчётливо, до последней мелочи, понимал своё положение.

Он дал слово. Не пообещал — дал слово; руку не подавали, но смотрели в глаза. Отец сказал: «В тот же день». Отец сказал: «Смотри мне». Мама́ стоит сейчас в Гатчине и знает, что сегодня четверг и что сегодня он выезжает.

Всё это было совершенно ясно и не имело ни малейшего значения, потому что в трёхстах саженях от последних изб стоял барак, в бараке было двое фельдшеров и четверо больных, а к бараку шло человек триста.

— Федот Макарович.

— Слушаю.

— Я не поеду.

Федот не пошевелился.

Он был на голову выше всех на перроне, стоял, расставив ноги, как на палубе, и смотрел не на Мишу, а в сторону города, откуда шёл звук.

— Я вашей матушке телеграмму послал, — сказал он. — Про то, что в том же количестве.

— Я помню.

— Я вас увезу, ваше высочество, если прикажете. — Он повернул голову. — И если не прикажете, тоже увезу, коли решу. Мне за это отвечать, а не вам.

— Знаю.

— Тогда один вопрос.

Федот смотрел на него сверху вниз, спокойно, без всякого выражения.

— Вы туда зачем? Смотреть или делать?

Миша подумал.

Он мог соврать себе за полсекунды, и было даже понятно, какими словами. Он не стал.

— Делать. И смотреть тоже. И второе мне хочется больше первого, и я это знаю.

Федот крякнул.

— Ну, хоть не врёте.

Он нагнулся, подхватил сундук за ручку и отставил к стене — легко, как пустой.

— Тогда я вперёд, вы за мной, и от меня на три шага. Дальше трёх отойдёте — беру за шиворот, и никакого высочества.

— Согласен.

— И ещё. — Федот выпрямился. — Я там третьего дня посмотрел. На всякий случай.

— Что посмотрели?

— Подходы, — сказал Федот. — Их два.

Миша обернулся.

— Никанор Степанович. Бланк.

Бабин подал бланк и карандаш — у него было и то и другое, потому что у него всегда было и то и другое.

Миша писал стоя, положив бумагу на крышку сундука.

ПЕРВЫЙ СЛУЧАЙ В УЕЗДЕ ПОДТВЕРЖДЁН СЕГОДНЯ СЫЧЁВКА ДВОЕ У БАРАКА ТОЛПА СЕГОДНЯ НЕ ВЫЕЗЖАЮ СЛОВО НАРУШАЮ СОЗНАТЕЛЬНО ОБЪЯСНЮ ПРИ ВСТРЕЧЕ МИХАИЛ

— Отправьте сейчас, — сказал он.

Бабин посмотрел на бланк, потом на него.

— Ваше высочество. Может, после?

— Сейчас, Никанор Степанович.

— Ваше высочество, — сказал Бабин очень тихо, — если после, вы, может, успеете к вечеру всё уладить и уехать, и тогда телеграмма не понадобится.

— Вот именно, — сказал Миша. — Отправьте сейчас.

Бабин ушёл почти бегом.

Паровоз дал третий и ушёл в четверть четвёртого, увозя на север сундук, оставленный у стены, и Прохора, который отказался ехать без хозяина и был отправлен силой.

К трём часам на выгоне было человек триста, и подходили ещё.

Первое, что поразило Мишу, когда они подъехали и он увидел это с бугра, — сколько там баб.

Он ожидал мужиков. Он представлял себе толпу чем-то мужским, тяжёлым, с кольями. Баб было больше половины. Многие с детьми на руках. Многие с вёдрами.

— Воду несут, — сказал Федот, тоже глядя с бугра.

— Зачем?

— Известь заливать. Им сказали, что известь детей жжёт.

Он повернулся и стал распоряжаться, и Миша увидел, как это делается.

Конвойных было шесть, при них урядник; своих четверо, считая самого Федота; и ещё девять человек он взял с товарной станции — грузчиков из артели, которых знал по именам, потому что три дня подряд с ними разгружал.

Он поставил их не цепью.

Он поставил их двумя короткими группами — у крыльца и у бочки с раствором, — а между группами оставил проход. Дорогу на восток, к оврагу, не перекрыл вовсе.

— Федот Макарович, там же уйдут.

— Пускай уходят, — сказал Федот, не оборачиваясь. — Толпе надо, куда деваться, ваше высочество. Запрёшь со всех сторон — полезет вперёд, потому что больше некуда. Оставь ей спину открытой — половина сама сойдёт через четверть часа, а какие останутся, тех и брать.

Он оглядел выгон.

— И третье. Никто не стреляет, пока я не скажу. Урядник, слышите? Никто. У кого шашка — из ножен не вынимать. Драться будем руками, и первым делом берём тех, кто с огнём.

— А если их много с огнём?

— Не много, — сказал Федот. — Всегда трое-четверо. Прочие пришли смотреть.

Фельдшер Гурьев, двадцати двух лет, первый год по службе, стоял на крыльце и не уходил.

Он был белый, в халате, и держал перед собой швабру, что было настолько бессмысленно и настолько понятно, что Миша потом полгода вспоминал эту швабру.

— Второй где? — спросил Федот.

— Внутри. При больных.

— Сколько больных?

— Четверо, — сказал Гурьев. — Двое из Сычёвки, Осип Данилович привёз в час. И двое из Стаева, сами пришли.

Это было важно. Двое пришли сами.

Миша хотел сказать об этом вслух и не успел.

Гул на выгоне переменился. Он всё время держался на одной ноте, а тут сорвался вверх, и от толпы, с той стороны, где стояли подводы, отделились несколько человек и пошли к бараку быстро, не оглядываясь.

— Пошло, — сказал Федот.

Дальше всё заняло минуты полторы.

Первый нёс охапку соломы и был уже в двадцати шагах от стены, когда его сняли с ног — сбоку, от бочки, двое из артели, взявшие его так, как берут мешок, который вот-вот перевернётся. Он упал вместе с соломой и заорал. Второго, с ведром керосина, взял сам Федот: перехватил ведро, вывернул руку и уложил лицом в траву, и Миша услышал, как хрустнуло, и услышал, как человек закричал по-другому.

Третий добежал до крыльца и ударил Гурьева.

Ударил неудачно, в плечо, потому что фельдшер отшатнулся. Швабра упала. Мужик замахнулся второй раз, и в этот момент его снесли, и он полетел с крыльца спиной, и его прижали к земле вчетвером.

Четвёртого не было.

Миша стоял в трёх шагах за Федотом и смотрел.

Смотреть было гадко. Не страшно — гадко: слишком близко, слишком буднично, слишком похоже на то, как во дворе растаскивают дерущихся, только с хрустом и с кровью на траве. Один из тех, кого держали, был совсем не страшный: рыжий, лет сорока, с бабьим лицом, и он плакал и кричал что-то про детей.