Он сложил руки.

— Тут нет ни одного упрёка. Ни в воровстве, ни в дурном намерении, ни даже в легкомыслии. Я полтора года при вас и знаю, чего это стоило. Записка не о том, что вы делаете плохо. Записка о том, чем вы стали.

Он подвинул листы через стол.

Миша читал двадцать минут, и с каждой страницей ему делалось хуже, потому что всё было правдой.

Учреждение, заведённое в мае девяносто второго года как благотворительное общество под покровительством государыни, ныне действует в четырёх уездах трёх губерний. С ним состоят в постоянных сношениях одиннадцать уездных земских управ. Оборот его за минувший год — сто девять тысяч рублей, из коих казённых менее трети. Оно содержит канцелярию в шестнадцать человек, разъездных уполномоченных в губерниях, собственные образцы мер, поверяемые в Главной палате, и еженедельное печатное издание тиражом в две тысячи четыреста экземпляров, расходящееся по четырём губерниям.

Оно заключает договоры, назначает состязания, объявляет победителей и выдаёт авансы.

Оно не подчинено ни одному министерству.

Его счета не ревизует никто, кроме его собственного казначея.

Его решения не могут быть обжалованы никуда, ибо порядка обжалования не существует; на что уже указывал письменно поставщик учебного ведомства, и указывал справедливо.

Возглавляет его лицо пятнадцати лет от роду.

— Тут в конце, — сказал Миша.

— Читайте вслух, — сказал Ордынцев. — Мне будет легче.

Миша прочёл вслух:

— «Из вышеизложенного следует, что в течение неполных двух лет в империи возникло учреждение с собственными средствами, собственной печатью, собственными мерами и собственными людьми в губерниях, не входящее ни в одно ведомство и никому не подотчётное. Я не имею оснований полагать, что оно употребило сие во зло. Я имею основания полагать, что не существует способа это проверить».

Он положил лист.

Ордынцев смотрел мимо него, в окно.

— Я не прошу вас закрыть, — сказал он. — Я прошу государя вас проверить. По той самой процедуре, которой вы полтора года требуете от других.

Он поднялся.

— Если вы то, чем себя объявляете, вы это выдержите.

Отец читал записку четыре дня.

Миша знал это точно, потому что Ордынцев подал её в четверг, а вызвали его в понедельник, и все четыре дня в доме было ровно так же, как всегда, и это было хуже всего.

В понедельник отец сказал:

— Садись.

Записка лежала на столе, и на полях её стояли пометки карандашом — короткие, в два-три слова, и много.

— Читал?

— Читал, папа́. Граф дал мне прочесть прежде, чем подал.

— Знаю, — сказал отец. — Он и мне об этом доложил. Он у меня человек утомительный, но чистый.

Он подвинул листы.

— Что скажешь?

— Что всё правда.

— И только?

Миша подумал.

— И что я бы написал то же самое, — сказал он. — Про любое чужое учреждение. Слово в слово.

Отец хмыкнул.

— Вот и я так решил, — сказал он. — На третий день.

Он откинулся в кресле.

— Слушай меня. Я тебя защищать не буду.

— Я не прошу.

— Ты не просишь, а я тебе объясняю, — сказал отец. — Я мог бы это замять. Мне бы стоило одной строки: «оставить без последствий». И никто бы слова не сказал, потому что кто станет спорить.

Он поднял палец.

— И через год ты бы сам это узнал. И через два ты бы приехал в уезд проверять чужой склад, а тебе бы там сказали: а ваши-то книги кто смотрел? А никто. И всё, чем ты два года занимался, стоило бы копейку.

— Я понимаю.

— Не понимаешь, — сказал отец привычно. — Ладно.

Он взял перо.

— Государственный контроль. Полная ревизия за всё время, с мая девяносто второго. Книги, договоры, склады, касса, ваша газета — всё. Старшим назначу Бурмина, я его знаю, он сухарь и никого не боится, потому что ему пятьдесят восемь и он глух к любезностям.

Он подписал.

— Папа́.

— Ну?

— Разрешите напечатать результат.

Отец остановился с пером в руке.

Он посмотрел на сына очень долго — так, что Миша успел пожалеть, что спросил, и успел решить не отступать.

— Какой?

— Какой будет.

— А если найдут дрянь?

— Тогда напечатаю дрянь.

Отец положил перо.

— Ты соображаешь, что говоришь? — спросил он. — Ты в четырёх губерниях читаемый человек. Ты напечатаешь, что у тебя нашли непорядок, — и это разойдётся по всей России в неделю, потому что про мальчика в мундире читают охотно.

— Разойдётся, — согласился Миша. — И я тогда останусь тем, у кого нашли непорядок и кто про это сам напечатал. А если не напечатаю — останусь тем, у кого нашли непорядок и кто про это молчал. Второе хуже, и второе дороже.

Отец потёр бороду.

— Печатай, — сказал он. — Только имей в виду: если найдут дрянь, я тебя защищать не стану. Ни от кого. Даже от матери.

Терентий Львович Бурмин приехал третьего марта, с четырьмя чиновниками, и первое, что он сделал, — попросил помещение, где можно запереться.

Ему было пятьдесят восемь. Он был длинный, седой, с жёлтым лицом человека, тридцать лет просидевшего над чужими книгами, и говорил медленно, будто каждое слово стоило денег.

— Ваше высочество, я обязан предупредить. Мне поручено проверить, а не составить мнение о пользе. Я не стану писать, хорошо ли вы поступили с крестьянами Козловского уезда. Я стану писать, соответствует ли расход основанию.

— Я знаю, что такое ревизия, Терентий Львович.

— Все так говорят, — сказал Бурмин.

Бремзе встретил их у дверей канцелярии.

Он был в новом сюртуке. Он побрился. Он приготовился к этому дню, как готовятся к дуэли, и на лице у него было выражение торжественной, глубокой, почти счастливой ненависти.

— Прошу, — сказал он.

Комната была подготовлена накануне.

На длинном столе лежали пять книг — текущая, проектная, научная, стратегическая и чрезвычайная. За ними, в порядке, стояли ящики с подшитыми телеграфными лентами по неделям, с июля девяносто второго года. Дальше — договоры. Дальше — акты приёмки. Дальше — лист расходов по собиранию сведений, отдельно. Дальше — реестр входящих Бабина, переписанный им в первую же неделю службы и с тех пор веденный без пропусков.

Один из чиновников присвистнул.

— Это что, всё?

— Это всё, — сказал Бремзе. — Кроме того, что в уездах. Оттуда везут, будет в четверг.

Первую книгу Бурмин открыл сам.

Первая запись в ней была: «Куплено книг счётных пять, за оные два рубля восемьдесят копеек. Уплачено М. Бремзе из собственных до назначения; возмещено 14 мая».

Бурмин прочёл её дважды.

— Вы себе возместили два восемьдесят.

— Возместил, — сказал Бремзе. — Через девять дней, по определению председателя, с распиской. Лист сорок первый.

Ревизор долго смотрел на строку.

— За тридцать один год службы, — сказал он наконец, — я такой первой записи не видел ни разу.

— Благодарю.

— Это не похвала, — сказал Бурмин. — Это означает, что вы её нарочно там поставили.

— Разумеется, нарочно, — сказал Бремзе. — Я знал, что вы придёте. Я не знал только, в котором году.

Работали двадцать один день.

Бабин в первое же утро столкнулся в дверях со вторым чиновником и остановился так, будто наткнулся на стену.

Тот тоже остановился.

— Никанор Степанович?

— Здравствуйте, Аполлон Никитич, — сказал Бабин.

Они постояли.

— Вы теперь здесь.

— Я теперь здесь.

Чиновник кивнул и прошёл, и Бабин потом полдня ронял бумаги.

Вечером Миша спросил.

— Кто это?

— Аполлон Никитич Фаворский, — сказал Бабин, глядя в стол. — Он ту ведомость подписал. В восемьдесят восьмом. Которую я не подписал.

— И что вы теперь чувствуете?

Бабин подумал добросовестно, как всегда.

— Стыдно, — сказал он.

— Вам-то за что?

— За то, что я обрадовался, — сказал Бабин. — Когда он вошёл и увидел мой реестр. Я обрадовался, ваше высочество, а радоваться тут нечему, ведомость-то всё равно подписана.