— Никаких, — сказала мама́. — Ни книг, ни ящиков, ни немца твоего. Там будет он, я и дети. Всё остальное подождёт три недели.

Попечительство он оставлял на четверых и собирал их в последний вечер.

Он приготовил распоряжения на все случаи и составил их за два дня, и был ими доволен.

Ольхин выслушал и сказал:

— Ваше высочество, дозвольте.

— Слушаю.

— Первые семь пунктов излишни. Они уже есть в положении, утверждённом в мае, и исполняются без вас с прошлой осени. — Он положил лист. — Восьмой и девятый нужны. Десятый вреден.

— Чем?

— Тем, что вы велите ждать вашего решения по вопросам свыше пятисот рублей. Из Ливадии почта идёт шесть суток в один конец. — Ольхин пожал плечами. — Вы этим не сохраните за собой решение. Вы просто остановите дело на двенадцать суток и заставите Матвея Карловича принять его самому и потом переживать.

Бремзе кивнул.

— Пишите вместо этого предел, — сказал Ольхин. — До двух тысяч решают Матвей Карлович и я, вдвоём, за двумя подписями, с записью в отдельный лист. Свыше — ждём вас. Через месяц вы прочтёте лист и увидите, что мы делали.

Миша вычеркнул десятый пункт.

Реутов ждал в коридоре.

— Ваше высочество. Один вопрос, и не про листок.

— Спрашивайте.

— Если там будет плохо, — сказал Реутов, — вы мне телеграфируйте.

— Зачем?

— Затем, что о таких вещах в России узнают одинаково: сперва слухи, потом опровержение, потом правда через неделю после всех. — Он смотрел прямо. — Я вам не скандал предлагаю. Я вам предлагаю, чтобы у вас был свой человек, который напечатает то, что вы скажете, и ровно столько, сколько вы скажете.

Миша посмотрел на него.

— Ефим Родионович, вы понимаете, что вы сейчас предлагаете?

— Понимаю, — сказал Реутов. — И понимаю, что вы сейчас откажете.

— Откажу.

— И правильно. — Он кивнул. — Я на всякий случай сказал. Если перемените — телеграфируйте.

Ехали двадцать первого сентября по старому счёту, длинным составом, и на вокзале было много народу, и всё было очень прилично.

Отец шёл сам.

Он прошёл по перрону до вагона своими ногами, не опираясь ни на кого, и остановился только раз, у самой подножки, и постоял три секунды, как останавливался на двенадцатой ступени в августе.

Потом поднялся.

Прохор Саввич, укладывавший мишины вещи, положил сверху, поверх всего, тот самый ножик в шесть лезвий — второй, купленный тогда же, в апреле девяносто второго, про запас, потому что он покупал всё по два.

— Зачем это, Прохор Саввич?

— Ни за чем, ваше высочество, — сказал Прохор. — Пусть лежит.

Ливадия встретила теплом, и это было хуже всего.

Стояла та крымская осень, которой хвалятся в письмах: море спокойное, воздух сухой, солнце к полудню такое, что снимаешь сюртук. Из окон пахло кипарисом и морем. По дорожкам ходили в лёгком.

Всё оказалось точно так, как обещали врачи, и всё это не помогало.

Отец в первые дни выходил на балкон, сидел там в кресле, укрытый пледом, и смотрел на море, и говорил, что Крым — единственное место в его владениях, устроенное разумно.

На четвёртый день он на балкон не вышел.

Дворец был неудобный: маленький, тесно застроенный, с узкими лестницами, и в нём собралось столько людей, сколько он никогда не вмещал. Свита, врачи, министры, приезжавшие с докладами и не допускаемые, священник, прислуга, дети, невеста наследника, приехавшая двадцать первого прямо в этот дом и с первого же часа оказавшаяся посреди чужого умирания.

Миша жил в комнате с окном на юг, спал по четыре часа и вёл журнал.

Он вёл его сам, потому что вести стало некому: лейб-медик не отходил от больного, а сиделки записывать не умели. Каждое утро он переписывал листы набело, а раз в три дня отсылал копию в Петербург, профессору, хотя понимал, что это уже ни на что не влияет.

Вес. Отёки. Объём. Пульс. Сон. Что принимал. Что изменилось.

Он не пропустил ни дня.

Лейден приехал первого октября.

Это устроил Николай — написал в Берлин на третий день после того разговора, и потом ещё дважды, и добился.

Немцу было под шестьдесят. Он приехал утром, осматривал два часа, потом попросил все записи и заперся с ними.

Он читал их четыре часа.

Через четыре часа он вышел и спросил, кто вёл журнал.

— Я, — сказал Миша.

Лейден посмотрел на него поверх очков.

— Sie?

— Я, ваше превосходительство.

Немец что-то сказал переводчику, и переводчик перевёл, что господин профессор просит уточнить, сам ли его высочество измерял и записывал, или ему докладывали.

— Сам записывал. Измеряли сиделки, при мне, одними и теми же мерами.

Лейден кивнул и заговорил.

Он говорил минут пять, и в его словах было всего два комплимента, оба сухие: что журнал ведён лучше, чем в большинстве клиник Европы, и что наличие ряда за сорок дней позволяет ему сказать нечто определённое, чего он без этого сказать бы не мог.

А потом он сказал определённое.

Он назвал болезнь. Он объяснил, что процесс идёт не месяцы, а годы, и что январская инфлюэнца не причина, а последний толчок. Он не согласился с петербургскими в двух пунктах и предложил переменить питьё и стол.

И сказал главное.

Переводчик замялся.

— Переводите дословно, — сказал Миша.

— Господин профессор говорит, что средств остановить это в настоящее время медицина не имеет. Что можно облегчить, отсрочить на недели и уменьшить страдание. Но что процесс необратим.

В комнате было очень тихо.

— Спросите его, — сказал Миша, — что бы он сделал, если бы этот больной был не государь, а кто угодно другой.

Переводчик перевёл. Лейден ответил коротко.

— То же самое, — сказал переводчик. — Господин профессор говорит: то же самое, только с меньшим числом консультантов.

Миша поблагодарил.

Он потом до вечера ходил по дорожке над морем, туда и обратно, и очень старательно объяснял себе, что ничего не потерял, потому что ничего и не рассчитывал получить.

Это была ложь, и он это знал.

Он рассчитывал.

Он два с половиной года держал в голове одну и ту же тайную, стыдную, ни разу не произнесённую вслух мысль: что если приготовиться заранее, если начать с апреля девяносто второго, если завести записи, найти лучших, поставить наблюдение, — то, может быть, сдвинется. Не на годы. Хоть на что-нибудь.

И вот приехал лучший врач Европы, прочёл лучший журнал наблюдений, какой был возможен в этом веке, и сказал в точности то, что Миша знал в апреле девяносто второго года, стоя перед зеркалом в чужом теле.

Разница между тем, что он сделал за два с половиной года, и тем, что было бы, если бы он не делал ничего, составляла несколько недель и некоторое количество боли.

Это была не пустая разница. Он себе это твёрдо сказал вечером и потом повторял часто.

Но это была не та разница, ради которой он не спал два года.

Спорили третьего, после отъезда немца, и спор этот был последний.

Их было шестеро: лейб-медик, профессор из Академии, двое приехавших из Москвы, местный ялтинский врач, знавший здешний климат, и Миша.

Спорили о питье.

Лейден велел прибавить, петербургские держались того, что прибавлять нельзя из-за отёков, а московский, тот самый резкий, писал в сентябре, что как раз ограничение и вредно.

— Господа, — сказал Миша. — Позвольте, я задам один вопрос.

Ему позволили.

— Мы сейчас третий час говорим о том, кто прав. Я хочу спросить о другом. Сколько времени нужно, чтобы увидеть, помогло или нет?

Молчание.

— Дня три, — сказал профессор наконец. — По объёму и по отёкам — три дня.

— Значит, у нас есть три дня.

Он положил на стол журнал.

— Я предлагаю следующее. Мы принимаем то, что советует Лейден, — не потому, что он немец и знаменитость, а потому, что он единственный, кто видел ряд за сорок дней. Ведём три дня без перемен. Записываем объём каждые шесть часов, вес утром, отёки по трём точкам. Через три дня смотрим числа и решаем, продолжать или вернуться.