Он положил палец на нижнюю строку.

— А нанимает у нас в Данковском не уполномоченный, а управа. Через одного человека. И этот человек берёт с обеих сторон.

Миша поднял голову.

— Ты это откуда взял?

— Из наших же счетов, — сказал Аркадий. — Всё тут. Двадцать шесть счетов, подписанных, оплаченных, в реестре закупок напечатанных. Никто ничего не прятал.

Он откинулся.

— Я, ваше высочество, в апреле прошлого года вам сказал, что теперь я в книгах есть и, значит, больше не пригожусь.

— Помню.

— Так вот, я был дурак, — сказал Аркадий с некоторым удовольствием. — Я тогда думал, что моё дело — из кабака сведения таскать. А оно вон где лежит.

Он показал на стопку.

— Мне теперь не надо конторщику три рубля совать. Мне надо два года наших собственных счетов рядом положить. Их никто не читает, потому что они свои и оплачены.

Миша смотрел на таблицу.

— Аркадий.

— Что?

— Это лучше, чем вагоны.

— Знаю, — сказал Аркадий. — Я потому и сижу до трёх.

Он остался один во втором часу.

Горела одна лампа — та самая, московская, за два рубля сорок, купленная после испытания в девяносто третьем и с тех пор стоявшая тут, потому что она давала четырнадцать свечей на тот же керосин.

Он сел за стол.

Отчёт лежал на прежнем месте. Карта висела в простенке. Ящики стояли вдоль стены, и в третьем, в том, что Прохор называл музеем, лежали кусок серого мыла, кирпич июньской извести, два мешочка пшена с бирками и колосник, треснувший в ноябре девяносто третьего года.

Он открыл книжечку и посчитал.

Три года и один месяц.

Из них два с половиной года он знал число и месяц, и всё это время делал единственное, что умел, — считал, проверял, записывал и печатал.

Отца он не спас.

Он проверил это сам, честно, до конца: лучший врач Европы прочёл лучший журнал наблюдений, какой был возможен в этом веке, и сказал то же самое. Разницы вышло на несколько недель.

И в тот самый день, двадцатого октября, когда он не мог работать, — в Козловском уезде варили кашу в семидесяти четырёх школах, в трёхстах сорока дворах лежал запас, а через месяц уполномоченный выехал в Лебедянский уезд без его подписи, потому что так было заведено.

Значит, это было не напрасно.

Он посидел ещё.

И значит, этого мало.

Он подвинул к себе лист.

За три года он научился делать одну вещь: устраивать так, чтобы в маленьком месте нельзя было соврать. Это работало. Это работало в четырёх уездах на две с половиной тысячи квадратных вёрст, и держалось на одном мальчике, одном графе, одном немце, одном юристе, одном дьяконском сыне и на бумаге, подписанной умирающим человеком за четыре часа до смерти.

Витте прав. Это не помещается.

Нельзя проверять рельсы обществом под покровительством вдовствующей императрицы. Нельзя завести право отказать, которое нельзя обойти запиской, не имея закона. Нельзя чинить страну по уезду в год: уездов в России пятьсот сорок, и он умрёт раньше.

Машины оказалось мало.

Он написал наверху листа одно слово и подчеркнул его дважды, как подчёркивал важное.

Потом посмотрел на него и понял, что это уже не про печи, не про весы и не про школьные обеды.

Это про государство.

За окном светало. В шесть придёт Прохор и скажет, что подано, и день пойдёт своим порядком: в четверг Данков, в среду доклад, в июне отчёт за полугодие.

Ему было пятнадцать лет.

До тридцати оставалось пятнадцать.

Он придвинул лампу и начал считать.