— И как же вы намерены?

— Платить за готовность.

Он объяснил, как думал всю дорогу от Козлова и как окончательно сложилось только что, на этом бревне.

Фельдшеру доплачивают отдельно — не за приём и не за отсутствие больных, а за то, что у него дома лежит запас и что его можно найти. Запас проверяется раз в месяц по описи: соль, сода, посуда для вливания, известь, полотно. Не хватает — доплату снимают. Всё на месте — платят, даже если за месяц не было ни одного больного.

— Особенно если не было, — сказал Миша. — Это и есть то, за что платят.

— А врать он будет?

— Будет. Первые полгода будет. — Миша поднял глаза. — Поэтому проверять запас должен не тот, кто платит, и не волостное правление.

— А кто?

— Не знаю ещё.

— Вот это, — сказал Чехов, — самый честный ваш ответ за сегодня.

Он подобрал щепку и стал ковырять землю.

— Второе вам скажу даром. Ничего не посылайте фельдшеру через волостное правление.

— Почему?

— Потому что не дойдёт. — Он пожал плечами. — Не украдут, нет. Положат в шкап до распоряжения. Распоряжения не будет, потому что писарь не знает, кому распоряжаться. Ваша соль пролежит там до Покрова, а фельдшер за девять вёрст будет разводить, что найдёт.

— А как посылать?

— Прямо ему. В руки, под расписку, и расписку не в управу, а вам. — Чехов бросил щепку. — И третье, самое трудное. Учите баб.

— Каких баб?

— Обыкновенных. — Он повернулся. — В каждой деревне есть две-три, к которым и так ходят: которая роды принимает, которая травами. Их всё равно слушают, что бы вы ни печатали. Возьмите двух на деревню, покажите три вещи — кипятить, отделить, поить солёным — и платите им рубль в месяц. Рубль, ваше высочество. Не двести.

— И вы в это верите?

— Нет, — сказал Чехов. — Я думаю, половина будет брать рубль и делать по-своему. Но вторая половина не будет, а это в двадцать раз больше людей, чем я успею обойти.

Он предложил ему место вечером, в Мелихове, когда пили чай на террасе и было уже темно.

Он предложил плохо. Он сам это слышал, пока говорил: должность, содержание, свобода выбора участков, полномочия, право прямого обращения. Всё правильно и всё мимо.

Чехов выслушал до конца, что было с его стороны любезностью.

— Нет, — сказал он.

— Могу я спросить почему?

— Можете. — Он налил себе ещё. — Я нигде не служу. Я и в земстве не служу, я в нём состою, и это, поверьте, большая разница. Если я поступлю к вам, я перестану быть врачом и стану чиновником при вашем высочестве.

— Вы останетесь врачом.

— Не останусь, — сказал Чехов. — Через год я буду писать вам отчёты. Ещё через год — писать их так, чтобы вам было приятно. Я себя знаю, я человек уживчивый и добрый, я вас полюблю, и мне будет неловко вас огорчать.

Он поставил стакан.

— И тогда вы будете получать от меня ровно то же, что получаете от губернаторов. Только грамотнее написанное.

Миша молчал.

— Вы поймите, — сказал Чехов мягче. — Я вам сейчас полезен исключительно тем, что вы мне никто. Я вам сегодня наговорил гадостей про ваш барак и про ваш портрет и лягу спать спокойно. Заплатите мне двести рублей — и я про портрет промолчу.

— А если я попрошу писать даром?

— Вот это дело, — сказал Чехов. — Даром — буду. Неприятное — буду. Только с условием.

— С каким?

— Печатать целиком или не печатать вовсе. Без починки. Если я напишу, что в вашей столовой воняет, — так и печатайте, что воняет.

— В нашей столовой не воняет.

— Это пока Кузьма ваш там сидит, — сказал Чехов. — Уедет — завоняет.

Он ушёл в дом и вернулся с двумя листами, исписанными мелко и без полей.

— Вот. Не для вас писано, для себя. Я так иногда делаю, чтобы не забыть.

Миша прочёл при лампе.

Это был один день. Просто один день на участке, час за часом, без единого прилагательного: во сколько выехал, сколько вёрст, кто чем болен, что дал, чего не дал, потому что не было, где ночевал, чем кормили, сколько стоила лошадь. В середине, между двумя строчками про фабрику, стояло: «У Никитиных умер мальчик четырёх лет, я опоздал на два часа, дорога».

— Можно я это напечатаю?

Чехов поднял брови.

— Зачем?

— Затем, что у меня в листке пять пунктов и все правильные, — сказал Миша. — И их читают до третьего. А это прочтут до конца.

— Печатайте, — сказал Чехов. — Без имени.

— Почему?

— Потому что с именем это будет литература, — сказал он. — А без имени — просто день.

Он закашлялся.

Кашель был короткий, в кулак, и он отвернул лицо, переждал и заговорил дальше, будто ничего не было, — так же точно, тем же самым движением, как это делал в апреле, в гатчинском коридоре, человек, которому оставалось семь лет.

— Простите. Пыль.

— Давно? — спросил Миша.

— Что давно?

Миша посмотрел на него.

— Ничего, — сказал он.

Заметка вышла в листке одиннадцатого августа, на первой стороне, без подписи и без единого слова о том, кто её писал. Реутов не тронул ни запятой и потом хвастался этим полгода.

Телеграмма от Бабина пришла в тот же вечер.

ЗА НЕДЕЛЮ ЗАПИСАНО СТО СОРОК ВОСЕМЬ БОЛЬНЫХ ПРОТИВ ШЕСТИДЕСЯТИ ОДНОГО НЕДЕЛЕЙ РАНЕЕ УМЕРШИХ ДЕВЯТНАДЦАТЬ ПРОШУ ПРОСТИТЬ

А наутро — письмо от Ордынцева, отправленное из Петербурга и обогнавшее Мишу на сутки.

Граф писал ровно, вежливо и коротко.

Он поздравлял его высочество с тем, что число больных в пилотном уезде возросло в два с половиной раза, тогда как в соседнем Лебедянском за ту же неделю прибавилось одиннадцать человек. Он полагал своим долгом заметить, что обе цифры печатаются еженедельно и что читающая публика сличит их без его участия.

В постскриптуме было приписано:

«Я предупреждал вас об этом в июле и не имею ни малейшего удовольствия оказаться правым».

— Восемьдесят семь, — сказал Миша. — Вот с этим и будем разбираться.

На столе лежали три листа: телеграфная сводка Бабина, письмо Тарусова, пришедшее с той же почтой, и выписка Бремзе о расходах по уезду за две недели.

Сто сорок восемь против шестидесяти одного. Разница — восемьдесят семь человек.

— Ваше высочество, — сказал Бремзе, — разница есть разница. Люди заболели.

— Часть заболела. Я хочу знать, какая часть.

— Это невозможно установить.

— Это можно установить приблизительно, — сказал Миша, — а приблизительно лучше, чем никак.

Он взял чистый лист и разделил его на четыре полосы.

— Первое. Мы переменили счёт и не заметили этого сами.

До первого августа больным считался тот, кого привезли в барак. Иначе никто и не считал: фельдшер, объезжавший сёла, записывал в свою тетрадь для себя, и в уездную сводку эта тетрадь не попадала никогда.

Со второго августа, после того как Тарусову велели завести книгу и после того как фельдшерам стали доплачивать за готовность, они начали присылать свои тетради.

— Тарусов пишет, — Миша нашёл строку в письме, — что из ста сорока восьми в барак поступило пятьдесят два. Остальные девяносто шесть лечились дома, и восемьдесят из них перенесли болезнь в лёгкой форме.

— В прошлом месяце их не было?

— Они были, — сказал Миша. — Их не было в бумаге.

Он вписал в первую полосу: тридцать четыре.

— Столько, по Тарусову, приходится на тех, кого раньше просто не записывали. Он считает грубо и сам это оговаривает.

Вторая полоса далась хуже.

Её нашёл Бабин, и нашёл случайно: составляя опись поступивших, он выписывал деревни, а потом стал выписывать волости, потому что ему так было аккуратнее.

Из пятидесяти двух поступивших в барак двадцать два были не из Козловского уезда.

— Кузьминская волость, — читал Миша. — Волотовская. Троекуровская. Это всё Лебедянский уезд. Они привозят к нам.

— Почему к нам?

— Потому что у них нет барака, — сказал Миша. — А у нас есть, и до нас двадцать вёрст, а до Лебедяни сорок.