Но в перечне занятий палаты, третьим пунктом, между поверкой образцов и изготовлением копий, стояло:

«…а равно испытание предметов и материалов по требованиям ведомств и учреждений».

Это была вставка. Её не было в мартовском проекте, и Миша знал, откуда она взялась: он сам продиктовал её Ольхину в апреле, Ольхин переписал в двенадцать слов вместо двадцати трёх, Витте вычеркнул ещё пять, и в положение вошло семь.

Испытание предметов. По требованиям учреждений.

Ни слова о том, каких предметов, каких учреждений и по каким требованиям.

— Это ничего не значит, — сказал Ольхин, глядя на строку.

— Это значит, что можно.

— Это значит, что можно, — согласился он. — И что через десять лет кто-нибудь построит на этих семи словах отделение в сорок человек, и никто не вспомнит, откуда они взялись.

Менделеев прислал записку в тот же вечер, без обращения и без подписи, одной строкой:

«Первый заказ извольте прислать до июля, покуда у них не отняли деньги обратно».

Предметов выбрали пять, и выбирали их два вечера.

Правило Миша поставил жёсткое: берём только то, что Попечительство покупает само, покупает много и покупает каждый год. Никаких рельсов, никакой стали, никакого керосина в цистернах. Не потому, что это неважно, а потому, что там немедленно окажутся заводы, министерства и цена вопроса в миллионы, и всё встанет.

— Мы начинаем с того, что стоит рубль, — сказал он. — На рубле нас никто не станет убивать.

Первое: школьная печь.

Их поставили за зиму сорок одну, все разные, потому что покупали у кого придётся. Кузьма клялся, что одна греет вдвое против другой при тех же дровах, а Вера Андреевна писала, что у неё дров на два часа.

Испытывать: сколько дров на то, чтобы поднять воздух в помещении известного объёма на известное число градусов, и за сколько часов остывает.

— Это можно, — сказал Менделеев. — Это неделя работы и термометры.

Второе: керосиновая лампа.

Школа в Сычёвке зимой темнеет в три часа. Ламп покупали по семи копеек за фитиль и по рублю за лампу, и половина коптила так, что дети выходили с чёрными ноздрями.

Испытывать: сила света в свечах, расход керосина в час на одну свечу света, копоть, устойчивость на столе.

— Вот это дельно, — сказал Менделеев с неожиданным жаром. — Вы, ваше высочество, не понимаете, до какой степени это дельно. Лампу в России жгут в каждом доме, и никто никогда не мерил, сколько она даёт света на золотник керосина. Никто.

Третье: мыло.

Тут спорить было не о чем: серый кусок из козловского склада лежал в третьем ящике с июля.

Испытывать: содержание жирных кислот, воды и наполнителя, пена, сколько кусок держится в мытье.

Четвёртое: кровать для барака.

Простая, железная, чтобы мылась раствором и не гнила, чтобы держала взрослого, чтобы стояла ровно на неровном полу и чтобы её мог перенести один человек.

— Тут испытание простое, — сказал Кулябко. — Ставите и садитесь.

Пятое: посуда.

Кузьма настоял на нём и настоял грубо.

— Полуда, — сказал он. — Ваше высочество, я вам одну вещь скажу, и вы её потом всю жизнь помнить будете. Котёл лудят оловом. Олово дорого. Кто побогаче — лудит чистым, а кто победнее — олово со свинцом мешает, потому что свинец втрое дешевле и лудится легче.

— И?

— И варят в этом кашу детям, — сказал Кузьма. — Каждый день. Три года.

В комнате стало тихо.

— Вы это знаете или предполагаете? — спросил Миша.

— Я это в семьдесят девятом видел, — сказал Кузьма. — В трактире. Хозяин сам хвалился, что дёшево вылудил.

Менделеев, которому это передали письменно, ответил через день, и ответ был короткий:

«Свинец в полуде определяю в два дня. Присылайте котлы, все, какие есть, и непременно те, что уже в деле, а не новые. Д. М.».

Ушаков приехал сам двадцатого июня.

Ему было под семьдесят. Он был плотный, седой, в отличном сюртуке, с медалями, и вошёл он не как проситель, а как человек, которого не поняли.

— Ваше высочество. Я к вам с одним словом.

— Слушаю, Флегонт Мартынович.

— Я двор снабжаю сорок первый год, — сказал Ушаков. — Отец мой двадцать восемь. Дед начал в тридцать девятом. За сто с лишним лет ни единой рекламации.

— Я это читал в вашем письме.

— А теперь мне пишут, — Ушаков достал сложенный лист, — что приёмка будет по вашим гирям, поверенным в казённом Депо, с указанием числа поверки в акте.

— Пишут.

— То есть мне не верят.

Миша помолчал.

— Флегонт Мартынович, вам верят. Гире вашей не верят.

— Гиря моя клеймёная.

— Клеймёная, — сказал Миша. — И легче на полтора фунта, и это не ваша вина, это палатка. А вторые два фунта — коромысло, ножи сточены за сорок лет.

Ушаков смотрел на него.

— Вы меня, стало быть, обмерщиком считаете.

— Я вас считаю человеком, который сорок лет получал лишних одиннадцать копеек с мешка и не знал об этом, — сказал Миша. — Так же, как не знали мы. Я вам за прошлое ни копейки не предъявлю, у меня и права нет. Я говорю про будущее.

Старик долго молчал.

Потом он сложил письмо и убрал в карман.

— Ваше высочество, — сказал он. — Я вам вот что скажу, и вы уж не обессудьте.

— Говорите.

— Сто лет России хватало моей фамилии, — сказал Ушаков. — Спросите на любом рынке, спросите у любого повара, спросите в четырёх ведомствах: Ушаковская мука — и всё, и никаких удостоверений. Фамилия и есть удостоверение, и лучшего тут никогда не требовалось.

Он поклонился.

— А ваша бумажка с числом поверки — она сегодня есть, а завтра её напишет всякий. И тогда, ваше высочество, спрашивать станет не с кого.

Первым делом от него потребовали чертёж.

Он этого не ожидал и потому потерял две недели.

— Ваше высочество, пришлите чертёж, — писал управляющий петербургского заведения Свешникова, вежливо и с недоумением. — Без чертежа мы затрудняемся понять, чего именно от нас желают.

То же самое, разными словами, ответили ещё шестеро.

— Они не понимают, — сказал Ольхин. — И не притворяются.

— Что тут не понять?

— Всё. — Ольхин положил перед ним пачку ответов. — Ваше высочество, в России казённый заказ устроен так: ведомство берёт образец, снимает с него чертёж и объявляет торги на изготовление по чертежу. Кто дешевле, тот и делает. А образец, с которого сняли чертёж, обыкновенно принадлежит тому, кто в этом ведомстве свой.

— То есть побеждает не лучший, а тот, кто чертёж дал.

— Тот, кто дал чертёж, побеждает всегда, — сказал Ольхин. — Он один умеет делать по нему дёшево. Прочие подгоняются и разоряются.

Задание переписывали трижды, и окончательный вид оно приняло к середине июня.

Оно было на полутора страницах и не содержало ни одного чертежа.

Печь для школьного помещения объёмом в шесть кубических саженей должна поднять воздух от двух градусов мороза до четырнадцати тепла не долее чем за три часа, израсходовав не свыше двух пудов сухих берёзовых дров. Через восемь часов после протопки в помещении должно быть не менее одиннадцати градусов. Топит женщина без обучения. Печь должна выдержать протопку сырыми дровами и протопку с закрытой раньше времени вьюшкой. Дверца и колосник должны сменяться без разборки. Срок службы — не менее десяти лет.

— А кто чинить будет? — спросил Кулябко, читая.

— Тот, кто поставил, — сказал Миша.

— А если он в Петербурге, а печь в Сычёвке?

— Значит, пришлёт человека.

Кулябко пожал плечами и стал читать дальше.

Разослали одиннадцати мастерским: две в Петербурге, две в Москве, Тула, Нижний, Харьков, Елец, Козлов и две малые, о которых написали земские управы.

Ответили девять. Явились с образцами шесть.

Шифровал Бремзе.

Он отнёсся к этому с той же серьёзностью, с какой относился к деньгам, и в первый же день поссорился с двумя членами комиссии.