Ольхин выслушал всё это, не поднимая головы от своих бумаг, и первым делом задал вопрос, который никому не пришёл в голову.

— Вы намерены обвинить Ушакова?

— Не намерен.

— И правильно, — сказал Ольхин. — Обвинить его не в чем. Он принимал по клеймёной гире. Клеймо казённое. Он в своём праве и в первом же присутствии это докажет за четверть часа.

— Я не про суд. Я про то, что дальше так нельзя.

— Дальше так нельзя, — согласился Ольхин. — Только позвольте вам сказать, чего вы не можете.

Он отложил перо.

— Вы не можете переменить русский фунт. Вы не можете отменить уездные палатки. Вы не можете велеть, чтобы во всей империи мерили одной гирей, потому что для этого нужен закон, четыре ведомства и года три.

— А что я могу?

— Вы можете написать в договоре, чьей гирей меряете, — сказал Ольхин.

Он сказал это ровно, как говорил всё, и Миша не сразу понял, что услышал.

— Повторите.

— Приёмка производится по образцам Попечительства, поверенным в Депо, с указанием в акте числа последней поверки. — Ольхин пожал плечами. — Это не закон. Это условие сделки. Обе стороны подписали — обе обязаны. Никакого присутствия тут не нужно, и оспорить нечего.

Бремзе положил ладонь на стол.

— Сколько стоит комплект?

— Полный рабочий, с поверкой, — сказал Кулябко от двери, — рублей сорок. Ящик отдельно, ящик тут главное, они от сырости берут.

— На четыре уезда?

— Четыре комплекта. Сто шестьдесят, и по десяти рублей в год на переповерку.

Бремзе посчитал.

— Двести рублей, — сказал он. — Против одиннадцати тысяч в год по четырём ведомствам. Ваше высочество, я за четырнадцать месяцев службы у вас впервые вижу расход, о котором мне нечего сказать.

Комплектов заказали шесть: четыре в уезды, один в Петербург и один запасной, потому что Кулябко сказал, что уронят.

В договоры с этого дня вписывался лишний абзац.

Ушаков был первым, кто отказался.

Он ответил через две недели, вежливо и коротко, что поставляет двору сорок один год, что отец его поставлял двадцать восемь, а дед начал при Николае Павловиче, и что за всё это время никаких недоразумений по весу не бывало.

Последняя фраза стоила того, чтобы её переписать.

«Осмелюсь заметить, что лучшего удостоверения качества, нежели наша фамилия, России до сих пор не требовалось».

— Он не хамит, — сказал Ольхин, прочитав. — Он излагает существующий порядок. Это и есть удостоверение качества, других в России нет.

Совещание собралось двадцать девятого мая, в кабинете министра финансов, и продолжалось два часа сорок минут.

Витте начал с того, что положил перед собой часы.

— Дмитрий Иванович, я вашу записку читал. Дважды. Скажите одно: сколько?

— Что «сколько»?

— Денег.

— Не знаю, — сказал Менделеев.

Витте поднял брови.

— Не знаете?

— Не знаю и знать не могу, покуда не начну. — Менделеев уже сердился. — Сергей Юльевич, вы меня спрашиваете, сколько стоит возобновить прототипы. Я вам отвечу: смотря что найдём. Фунт сорок седьмого года лежит сорок шесть лет. Сличали его один раз. Может статься, он в порядке, и тогда это работа на три года. А может статься, он ушёл, и тогда придётся выводить заново, от английского, и это работа лет на пять и с поездками.

— Вот с этого и начнём, — сказал Витте. — Я вам дам на то, чтобы посмотреть, ушёл он или нет. Это сколько?

— Тысяч восемь.

— Даю двенадцать.

Менделеев остановился.

— Отчего двенадцать?

— Оттого, что вы попросили восемь, — сказал Витте, — а я двадцать лет служу и знаю, что учёный называет цифру, при которой ему совестно.

Дальше стало хуже.

Менделеев поднялся, прошёлся и заговорил о метрической системе.

Он говорил хорошо и убедительно: что весь свет считает метрами и граммами, что наши сажени и фунты не делятся ни на что, что перевод в торговле съедает больше времени, чем стоит вся палата, что через двадцать лет Россия окажется единственной, кто меряет по-своему, и что начинать надо теперь.

Витте слушал, глядя в стол.

— Нет, — сказал он.

— Отчего?

— Оттого, что у меня двенадцать миллионов дворов, — сказал Витте. — И в каждом четвёртом — безмен. Вы им гриву поменяете. Они это поймут одним способом: барин переменил меру, чтобы обмерить.

— Это просвещением…

— Просвещением, — согласился Витте. — Через сорок лет. А бунт будет через год, и не в столице, а в Козлове, и его высочество вам расскажет, как это выглядит.

Миша молчал.

Он молчал уже сорок минут, и оба это заметили, и оба на него посмотрели.

— Дмитрий Иванович, — сказал он. — Позвольте.

— Извольте.

— Вам нужно не переменить фунт, — сказал Миша. — Вам нужно, чтобы фунт везде был один и тот же.

Менделеев остановился.

— Это разные задачи, — продолжал Миша. — Вторая в десять раз важнее и в двадцать раз дешевле. Если вы возьмётесь за первую, вы двадцать лет будете воевать за единицу и ни года не потратите на то, чтобы её проверяли. И через двадцать лет у нас будут метры, которых по губерниям станет по три сорта.

Витте хмыкнул.

Менделеев долго не отвечал.

— Нехорошо говорите, — сказал он наконец. — Правильно, но нехорошо.

— Простите.

— Не за что. — Он сел. — Я, ваше высочество, метрическую систему при жизни всё равно проведу, я упрямый. Только вы правы, что не с неё.

Дальше пошло по существу, и Миша впервые за этот год чувствовал себя в разговоре младшим по-настоящему.

Менделеев мыслил веществом и заводом: содержание серы в чугуне, стандарты на керосин, испытание рельсовой стали, лаборатория при палате, поездка в Англию для сличения.

Витте мыслил ведомствами: палата под министерством финансов, палатки — по губерниям, но кто их содержит, земство или казна, и если казна, то из какого источника, и не сядет ли ему на шею министерство внутренних дел со своей поверкой, и как это ляжет на тариф.

Миша мыслил тем, чем занимался четырнадцать месяцев подряд.

— Кто будет поверять поверителей? — спросил он.

Оба замолчали.

— Извольте объяснить, — сказал Витте.

— В уездной палатке лежит образец. Им клеймят купеческие гири. Мы сегодня видели, что он ушёл на полтора фунта и что этого никто не заметил девять лет. — Миша достал книжечку. — Вы теперь заведёте палату, возобновите прототип и разошлёте образцы. Через десять лет они опять разойдутся, и по той же причине: гиря стирается, а прибавиться ей неоткуда.

— И что вы предлагаете?

— Круг, — сказал Миша. — Раз в два года образец каждой палатки везут в Петербург и сличают. Не по требованию, не при жалобе — по расписанию, как поезд.

— Это расходы, — сказал Витте.

— Это малые расходы. Хуже другое. — Миша поднял глаза. — Результат надо печатать.

Витте медленно откинулся в кресле.

— Опять, — сказал он.

— Опять, Сергей Юльевич. Список: палатка, дата сличения, расхождение. Просто три столбца, раз в два года.

— Вы понимаете, что это будет означать? Что в Тамбовской губернии казённая гиря врёт. Печатно.

— Она и сейчас врёт, — сказал Миша. — Только печатно этого нет, и потому её никто не чинит. Как только это станет печатным, губернский механик начнёт возить образец сам, не дожидаясь, потому что не захочет второй раз попасть в список.

Менделеев рассмеялся.

— Сергей Юльевич, — сказал он, — а ведь мальчик прав, и мальчик прав неприятно.

Положение о Главной палате мер и весов было утверждено восьмого июня.

Миша прочёл его в тот же день и минут двадцать искал в нём себя.

Он нашёл семь слов.

Депо становилось Главной палатой само по себе, безо всякого его участия: об этом хлопотали с осени, бумага шла своим ходом, Менделеева посадили туда в ноябре, и всё это случилось бы точно так же, если бы Миша просидел весь год в Гатчине над отчётами.