— А ты кто?

Миша остановился.

— Я тоже никто, — сказал он. — Но я никто, на которого посмотрят.

Отец отложил перо.

За окном шёл дождь, ровный и долгий, какой в июне бывает только на севере.

— На юге объявили, — сказал отец. — В Астрахани. Сегодня утром доложили.

— Нет, — сказала мама́.

Она сказала это по-русски, что было плохим знаком: в спокойные минуты она с детьми говорила по-английски или по-датски, а по-русски переходила, когда переставала выбирать слова.

— Мама́…

— Нет. Ты хочешь, чтобы я тебя отпустила туда, где холера.

— В Козловском уезде нет холеры.

— В Астрахани тоже не было в мае.

Она стояла у окна, очень прямая, маленькая, и не смотрела на него.

— Знаешь, что меня злит? — сказала она. — Ты сейчас скажешь мне про вагон. Про какое-то слово в накладной. Ты будешь говорить очень разумно, и я не найду что ответить, потому что я не понимаю в накладных.

— Мама́, там правда стоит вагон.

— Он там стоит, — согласилась она. — И ты поедешь не из-за него.

Она повернулась.

— Ты поедешь, потому что тебе интересно.

Миша открыл рот и закрыл.

Это была правда. Не вся правда, но такая её часть, о которой он сам себе не признавался с того дня, как заикнулся об этом отцу. Ему было интересно. Ему до дрожи хотелось выйти из этих двух комнат, увидеть станцию, пакгауз, тупик, мешки, кухню Кузьмы, настоящий барак — увидеть глазами то, что он полтора месяца читал в телеграммах.

— Да, — сказал он. — И поэтому тоже.

Мама́ моргнула.

Она явно готовилась к спору, и то, что спора не последовало, сбило её больше любого довода.

Решал, разумеется, отец.

Он выслушал обоих, не перебивая, потом задал Мише два вопроса, оба скучные.

— Сколько там сейчас твоего имущества?

— На восемнадцать тысяч рублей. Считая невывезенное.

— И сколько людей?

— Семеро наших. Федот Макарович, Кузьма Липатович, Бабин и четверо при грузе.

Отец кивнул, будто это всё объясняло, и, кажется, действительно объяснял себе именно этим.

— Поедешь, — сказал он.

Мама́ отвернулась к окну.

— Условия, — продолжал отец. — Первое. До Козлова и не дальше. В уезд, по деревням — ни версты. Второе. Ордынцев с тобой, и с ним не спорить. Третье. Конвой, и это не обсуждается, я знаю, что ты скажешь. Четвёртое. Каждый вечер телеграмма сюда, одна строка: жив, здоров, там-то. Пропустишь один вечер — за тобой поедут.

Он помолчал.

— Пятое. Как в уезде объявят первый случай — в тот же день на поезд. Не завтра. В тот же день. Дай слово.

— Даю слово, — сказал Миша.

— Смотри мне.

Мама́ поставила своё условие отдельно и настаивала на нём час.

Телеграмма пришла вечером.

ЗА ЕГО ВЫСОЧЕСТВО ОТВЕЧАЮ ГОЛОВОЙ ДОСТАВЛЮ И ПРИВЕЗУ В ТОМ ЖЕ КОЛИЧЕСТВЕ КОЧЕТОВ

— «В том же количестве», — прочла мама́.

— Это по-морскому, — сказал Миша.

— Это по-разбойничьи, — сказала мама́, но телеграмму сложила и убрала к себе.

Ольга требовала ехать с ним двое суток, потом требовала привезти ей что-нибудь из уезда, потом обиделась и не разговаривала полдня, потом принесла рисунок и велела передать его первому мальчику, которого он там увидит.

Рисунок был про жеребёнка Кавказа.

Миша сунул его в бумажник и потом полгода не мог решить, что с ним делать.

О его приезде на станции узнали за сутки.

Он специально просил не сообщать. Сообщили, разумеется, — не по злому умыслу, а потому что не сообщить было невозможно: телеграмма о выделении вагона под великокняжеский салон прошла по служебной линии, и через два часа об этом знали в трёх управлениях.

Поэтому на перроне подмели.

Подмели хорошо, широкой полосой, ровно на ту длину, где должен был встать вагон. Дальше, в сторону пакгауза, подметать не стали, и граница была видна отчётливо, как след косы на некошеном лугу.

Начальник станции стоял в новом мундире. За ним смотритель, ревизор движения, приехавший из Рязани нарочно, двое в статском и городской голова, которого никто не звал.

Все они поклонились Мише и заговорили с Ордынцевым.

Это вышло само собой. Ордынцеву было под шестьдесят, он был высок, в дорожном пальто и с той спокойной значительностью, которая при отсутствии других признаков заменяет собой чин. Мише было тринадцать, он был мальчик, доходивший начальнику станции до середины груди.

Граф выслушал первую фразу и не ответил.

Он сделал полшага в сторону — небольшой, вежливый, совершенно недвусмысленный, — и стало видно, что за ним никого нет, кроме этого мальчика.

Начальник станции запнулся и повернулся к Мише.

— Ваше императорское высочество, счастливы…

— Двенадцатый вагон, — сказал Миша. — Известь. Где он?

Пауза вышла нехорошая.

— Он в тупике, ваше высочество. Пятый путь.

— Сколько суток?

— Позвольте уточнить у…

— Сколько суток?

— Одиннадцатые, — сказал смотритель откуда-то из-за спины начальника.

Миша достал из кармана книжечку и карандаш.

Книжечка была самая обыкновенная, в четвертушку, купленная Аркадием за двадцать копеек. Он раскрыл её и стал писать, и на перроне сделалось тихо.

— Ваша фамилия?

Начальник станции назвался.

— Должность полностью.

Назвал.

— Кто вам не даёт выпустить вагон?

— Тут, ваше высочество, дело не в том, чтобы выпустить. Груз к отправке не принят. Накладная составлена неверно, известь показана без указания, что негашёная, а негашёная идёт по особым правилам, и я не имею права…

— Я знаю. Кто имеет право?

— Исправление вносится по месту отправления, ваше высочество. То есть в Петербурге.

— Кем именно?

— Отправителем.

— Кто отправитель?

Начальник станции посмотрел в бумагу, которую держал наготове.

— Императорское попечительство помощи и полезных начинаний.

— Попечительство — это я, — сказал Миша.

Он сказал это без всякого нажима, ровно, как называют число.

— Я его председатель. Отправитель перед вами. Извольте дать бланк.

Тишина стала другого качества.

— Ваше высочество, — сказал начальник станции очень осторожно. — Дозвольте. Тут ведь не в том дело, что мы не верим. Тут порядок такой, что исправление принимается от отправителя, а личность отправителя удостоверяется…

— Чем?

— Печатью и подписью правителя канцелярии.

— Печать при мне, — сказал Аркадий из-за спины.

Он держал жестяную коробку, в которой Бремзе возил печать, потому что Бремзе не доверял её ни почте, ни курьерам, ни судьбе.

Начальник станции посмотрел на коробку, на графа, на мальчика и понял, что попал.

— Ваше высочество, — сказал он с отчаянием. — Я приму. Я приму, разумеется. Только позвольте мне… мне же потом отвечать.

И вот тут Миша сделал то, ради чего, как он понял много позже, вообще имело смысл приезжать.

— Правильно, — сказал он. — Садитесь.

Он сел сам, за конторский стол в дежурной комнате, и придвинул начальнику станции чистый лист.

— Пишите. Не мне пишите — себе. «Исправление в накладной номер такой-то принято на основании такого-то пункта от отправителя в лице председателя Императорского попечительства». Дальше: «Личность отправителя удостоверена печатью учреждения и предъявленным предписанием». Дальше — число, час, ваша подпись и подпись смотрителя.

— Так ведь…

— И четвёртой строкой, — сказал Миша, — вот что. «Впредь исправления по накладным сего учреждения принимать по телеграмме за подписью казначея, без личной явки отправителя».

Начальник станции поднял глаза.

— Это как?

— Это так, что мне через месяц надоест сюда ездить, — сказал Миша. — И вам надоест. Напишите это, я подпишу, копию заверьте и пошлите в управление дороги. Если управление отменит — отменит. А пока не отменило, у вас есть бумага, по которой вы имеете право не звать великого князя из-за одного слова.