Бремзе поднял на него глаза.

— Кто?

— Не знаю. И искать сейчас не буду, потому что найду не того. — Миша смотрел на карту с одной красной булавкой. — Просто запишите. С числом. Когда-нибудь пригодится.

Бремзе завёл лист, поставил дату и записал.

Он не спросил, зачем.

Отца он застал в субботу, после доклада.

— Ну, — сказал отец. — Слушаю. Только коротко, у меня Ордынцев в пятницу час говорил, я от него до сих пор не отдохнул.

— Он вам уже доложил?

— Доложил. Хвалил тебя, между прочим. — Отец усмехнулся. — Так, что я половину не понял, а вторую половину понял неправильно. Теперь ты рассказывай.

Миша рассказал.

Он рассказывал ровно то, что мог подтвердить бумагой, и ни слова сверх. Пустая задняя половина склада. Отказ подписать приёмку. Ссылка на два пункта договора. Товар через полтора суток. Вес сошёлся, сорт сошёлся, скидка три процента.

Про вагоны из Раненбурга он не сказал.

Он решил это по дороге и до последней секунды не был уверен, что выдержит. Сказать было мучительно легко: у отца сделалось бы лицо, и он бы стукнул по столу, и что-нибудь бы завертелось. А через месяц пришёл бы ответ управления дороги, из которого следовало бы, что великий князь Михаил Александрович поверил лакею, лакей поверил конторщику, а конторщик получил три рубля.

Один раз ему уже объяснили, что бывает с человеком, который приносит четыре с лишним раза.

— Три вопроса, — сказал отец, когда он замолчал.

— Слушаю.

— Сколько это стоило?

— Двести восемнадцать рублей сорок копеек. — Миша не заглядывал в бумажку. — Из них жалованье и прогоны Бабину сто шестьдесят, телеграммы двадцать девять с копейками, остальное мелочь.

— Сколько сберегли?

Миша помолчал.

— Нисколько, — сказал он.

Отец поднял брови.

— Мы получили товар, за который заплатим полную цену минус три процента. Мы ничего не сберегли. — Миша посмотрел на него. — Мы не потеряли одиннадцать тысяч четыреста рублей, которые заплатили бы за пустой склад. Это не то же самое, и я не хочу это называть сбережением, потому что тогда я через год буду считать сбережениями то, чего не было.

Отец смотрел на него довольно долго.

— Кто ответит? — спросил он.

— Никто.

— То есть?

— Никто, папа́, — сказал Миша. — Товар поставлен. Договор исполнен. Просрочка объяснена дорогой, и объяснена правдиво, там действительно стоял воинский. Купец сам скинул три процента. По бумагам Попечительство осталось поставщиком довольно.

— А по-твоему?

— А по-моему, если бы Бабин приехал в тот день, в который его ждали, склад был бы полон с утра, и мы бы ничего не заметили. — Миша сказал это ровно. — Он приехал на сутки раньше по ошибке. Вот и всё, что случилось.

Отец не стукнул по столу.

Он откинулся в кресле и долго молчал, глядя куда-то мимо, и лицо у него было тяжёлое и совсем не сердитое.

— Двести восемнадцать рублей, — сказал он наконец.

— Сорок копеек.

— И один пугливый чиновник.

— Он не пугливый, — сказал Миша. — Он боится. Это разное.

Отец хмыкнул.

Он поднялся, прошёл к окну, постоял и вернулся, и по дороге положил ладонь Мише на голову — коротко, тяжело, как кладут гирю.

— Продолжай, — сказал он.

И, садясь обратно:

— На юге там что-то. Пишут про Астрахань. Ты про это, наверное, не читал.

— Нет.

— И не читай, — сказал отец. — Каждую весну пишут.

Циркуляр лежал в дневной почте Попечительства, между отношением тамбовского губернатора и счётом за печать бланков.

Копия рассылки по ведомствам, серая бумага, мелкий шрифт. Врачебное отделение. О мерах предосторожности ввиду сведений о заболеваниях холерного свойства, отмеченных на путях со стороны Персии и Закаспийской области. Учреждениям и обществам, ведающим продовольственной помощью, надлежит доставить сведения о наличных запасах извести негашёной, кислоты карболовой и о числе годных к перевозке подвод.

Ни слова о том, что кто-то заболел в России.

Ни слова о том, что будет дальше.

Просто ведомство, которое исправно делает то, что положено делать весной, спрашивает у других ведомств, сколько у них извести.

Миша дочитал и поднял глаза на карту.

Карта была плохая, конторская, с продранным сгибом. Козловский уезд сидел на красной булавке. Через уезд шла железная дорога — двойная линия, аккуратно пропечатанная, единственное на этой карте, что было напечатано хорошо.

Он повёл по ней пальцем вниз.

Козлов. Грязи. Борисоглебск. Царицын. Дальше вниз, к Астрахани, к Каспию, к тем самым персидским путям, про которые серым мелким шрифтом сообщало врачебное отделение.

Одна линия. Та же самая, по которой ездят взад и вперёд восемь вагонов, всякий раз поспевая к назначенному часу.

У него было тридцать тысяч рублей, разложенных по пяти книгам, две комнаты, один граф, один бухгалтер, один лакей и один человек в Козлове, который приехал на сутки раньше, потому что боялся опоздать.

И один уезд.

— Тысяча двести пудов извести, — прочёл Бремзе. — Кислоты карболовой на четыреста рублей. Котлов чугунных двадцать. Полотна суровьём триста аршин. — Он поднял глаза. — Ваше высочество, я обязан спросить, по какому случаю.

— По случаю холеры.

— Холеры нет.

— Пока нет.

Бремзе положил лист.

— Я записываю расход по факту, — сказал он. — Факт — это то, что уже случилось. Того, что случится, я записать не могу, потому что не знаю, куда.

— В чрезвычайный.

— Чрезвычайный, — сказал Бремзе с отвращением, — я заводил под ваши настояния и до сих пор считаю его дурной приметой.

Ордынцев сидел в стороне и до сих пор молчал.

— Дело не в кошельке, — сказал он.

Он сегодня опять переставил кресло, и Миша опять это отметил.

— Дело в том, ваше высочество, что вы намерены закупить извести на целый уезд по случаю бедствия, которого нет. Допустим, вы правы и оно будет. Тогда через месяц найдётся человек, который спросит: а откуда, собственно, юный великий князь знал?

— Из циркуляра врачебного отделения.

— Циркуляр разослан по сорока учреждениям, — сказал Ордынцев. — Тридцать девять из них подошьют его в дело. Одно закупит извести на восемь тысяч рублей. Как вы думаете, о котором из сорока станут говорить?

Он развёл руками.

— В России тот, кто первым сказал о беде, обыкновенно и оказывается виноват. Это не злоба, это удобство. Виноватого ищут среди тех, кто уже назван.

Миша молчал.

Сказать было нечего, потому что сказать было нечего.

Он не мог объяснить, что в июне будет Астрахань, в июле Саратов и Хвалынск, что на Волге станут громить больницы, что к осени счёт пойдёт на сотни тысяч. Он знал это так же твёрдо, как знал число в октябре девяносто четвёртого, и это знание было ровно такой же величины и ровно так же бесполезно: его нельзя предъявить, на него нельзя сослаться, оно не считается.

Он тринадцатилетний мальчик, у которого есть предчувствие. В любом веке это стоит одинаково.

— Матвей Карлович, — сказал он. — Сколько стоит пуд извести в июне?

Бремзе не задумался.

— Двенадцать копеек с доставкой до станции. В Козлове, может, четырнадцать.

— А в сентябре?

— В сентябре дороже.

— Насколько?

Бремзе снял очки.

— Смотря по спросу.

— Вот именно, — сказал Миша. — Известь не портится. Она может лежать год, три года, десять лет, и с ней ничего не сделается, если держать её в сухом. Карболовая кислота не портится. Котлы не портятся. Полотно не портится.

Он положил ладонь на лист.

— Мы не покупаем помощь несуществующему бедствию. Мы покупаем известь по двенадцати копеек. Если ничего не случится, у Попечительства будет тысяча двести пудов дешёвой извести, мы раздадим её по школам и больницам и потеряем на этом рублей триста. Если случится — мы будем покупать её по сорок и не найдём.