Бурмин прочёл лист, посмотрел на дату и положил его на стол.

— Двадцать месяцев, — сказал он.

— Двадцать.

— И вы не искали.

— Не искал, — сказал Миша. — Мне было тринадцать лет и у меня было двое взрослых, из которых один мне не подчинялся. Я бы нашёл ближайшего и удовольствовался.

Бурмин собрал бумаги.

— Я вам этого не советовал, — сказал он, — и не советую сейчас, потому что это не моё дело. Но если бы это было моё дело, я бы посмотрел не на склады.

— А на что?

— На то, кто составляет маршрут, — сказал Бурмин. — И через сколько рук он проходит, покуда попадёт к поставщику.

Рук оказалось четыре.

Маршрут составлял Бабин — числа, станции, склады, по каким дням.

Утверждал Миша.

Дальше маршрут переписывался набело в двух экземплярах. Один оставался в канцелярии Попечительства. Второй отсылался товарищу председателя графу Ордынцеву, как полагалось по положению, и подшивался у него в делах.

И третья копия, сокращённая, шла в уездную земскую управу — потому что уполномоченному нужны подводы, а подводы наряжает управа, и нарядить их без числа и места нельзя.

— Итого, — сказал Ольхин, — четыре канцелярии знают заранее, и в каждой сидит от двух до девяти человек.

— Уездную можно убрать?

— Нельзя. Уполномоченный поедет на своих ногах.

Миша сидел над листом до трёх часов ночи.

Он выписал все четыре канала и против каждого — что можно сделать, чтобы проверить, не выдавая, что проверяешь.

Со своей канцелярией было проще всего: Бабин составлял маршрут один и один запирал черновик, и если утечка шла отсюда, то её источник — сам Бабин, а в это Миша не верил и знал, что не верить — не доказательство. Он всё равно вписал его в список.

Оставались два настоящих: канцелярия Ордынцева и уездная управа.

И вот тут он просидел час, не двигаясь.

Потому что первая мысль, пришедшая в голову, была: не граф. Никогда. Он в мае девяносто второго вооружил меня против собственного мнения, он в июле девяносто третьего съел кузьмину кашу до дна, он подал на меня записку, предупредив за четыре дня, и он в этом споре не желает оказаться правым.

А вторая мысль была: всё это не есть доказательство.

Миша встал и прошёлся по комнате.

Он думал о том, что если он сейчас исключит канцелярию Ордынцева из проверки, то сделает ровно то, за что полтора года ест губернаторов: выведет за скобки того, кому доверяет лично. И что доверие — это именно то чувство, которым в России закрыто больше дел, чем взятками.

И что если он поставит ловушку и она сработает на графе, ему придётся идти с этим к отцу.

Он сел и вписал канцелярию товарища председателя в список наравне с прочими.

Наутро он позвал Бабина.

— Никанор Степанович. Маршрут на май вы составите в двух видах.

Бабин моргнул.

— В каких?

— В разных, — сказал Миша. — Числа разные, склады разные, направления разные. Оба будут подлинные, оба за моей подписью, оба запечатаны при вас.

— И куда?

— Первый — в канцелярию его сиятельства, как всегда. Второй — в уездную управу, тоже как всегда.

Бабин очень медленно побледнел.

— Ваше высочество, — сказал он. — Это ведь…

— Да.

— А если сойдётся на графе?

— Тогда сойдётся на графе, — сказал Миша.

— Это законно, — сказал Ольхин.

— Вы уверены?

— Уверен. — Он положил оба листа рядом. — Вы вправе назначать проверки когда угодно и куда угодно. Вы никому не обязаны сообщать, что назначили две. Вы никого не обманываете, потому что оба маршрута подлинные и оба будут исполнены.

— А если он не поедет? Тот, кто утечёт?

— Тогда вы съездите дважды и потеряете полтораста рублей, — сказал Ольхин. — Больше вы не теряете ничего.

Он подвинул третий лист.

— Возражение у меня одно, и оно существенное. Если это сработает, вы узнаете, из какой канцелярии ушло. Вы не узнаете, кто именно.

— Почему?

— Потому что в канцелярии его сиятельства девять человек, а в уездной управе четырнадцать, — сказал Ольхин. — Утечка укажет на комнату. На человека укажет что-нибудь другое, и вот его-то у вас нет.

Маршруты составлял Бабин, один, при закрытой двери, и оба вышли настоящими.

Первый: двенадцатого, тринадцатого и четырнадцатого мая, Козлов, склады второй и третий, приёмка партии крупы и соли.

Второй: восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого мая, Лебедянь, пристанционный склад, приёмка муки.

Оба Миша подписал при Бабине. Оба запечатали при Бабине. Первый ушёл в канцелярию товарища председателя, как уходил двадцать два месяца подряд. Второй — в уездную управу, вместе с требованием подвод.

Свидетелей Миша просил у Бурмина.

Ревизия к тому времени кончилась, но двое из четверых оставались в Петербурге, дописывая приложения, и Бурмин выслушал просьбу с непроницаемым лицом.

— Ваше высочество, вы просите казённых чиновников участвовать в ловле.

— Я прошу их присутствовать при исполнении договорного пункта.

— Это одно и то же.

— Это не одно и то же, — сказал Миша. — Терентий Львович, я могу поехать туда со своими людьми, и они увидят то же самое. И мне не поверят, потому что это мои люди, и правильно не поверят. Мне нужны двое, которые мне не подчинены и которых нельзя заподозрить в услужливости.

Бурмин думал минуты две.

— Фаворского и Костенецкого, — сказал он. — На четыре дня, с предписанием от меня, за подписью и с указанием основания: проверка порядка приёмки по замечанию седьмому.

Он поднял палец.

— И запомните. Они будут смотреть на вашу приёмку, а не на его склад. Если ваш человек в чём-нибудь ошибётся, они запишут и это, и я это напечатаю в дополнении.

— Согласен.

Ехать вызвался Аркадий.

— Вам туда нельзя, — сказал Миша.

— Мне туда нужно.

Он стоял, как стоял в апреле, у окна.

— Ваше высочество, я две недели думал, кем мне быть. Придумал.

— Ну?

— Я поеду по предписанию, — сказал Аркадий. — За своей фамилией. И подпишу акт наравне с ревизорами.

— Ты писец без чина.

— А в акте не чин пишут, а кто присутствовал, — сказал Аркадий. — Викентий Павлович смотрел, он говорит, можно.

Он помолчал.

— Я, ваше высочество, полтора года был человеком, которого нет. Теперь буду тем, кто расписался. Не так весело, зато один раз в жизни пригодится.

Движение началось в ночь на одиннадцатое мая — за сутки до первой объявленной даты и за неделю до второй.

Ждали с восьмого.

Федот привёз своих в Козлов порознь, разными поездами, и разместил не в гостинице, а на квартире у артельного старосты, с которым разгружал вагоны в девяносто втором. Ревизоры приехали открыто, остановились в гостинице и два дня демонстративно ничего не делали.

В четверть первого ночи со стороны товарной пошли подводы.

До этого было трое суток ожидания, и они оказались хуже всего.

Восьмого не случилось ничего. Девятого пришли вагоны, их разгрузили на товарной обыкновенным порядком, и товар лёг в пакгауз, и это тоже было обыкновенно, потому что товар всегда лежит в пакгаузе. Десятого не случилось ничего.

К вечеру десятого Федот сказал вслух то, о чём молчали двое суток.

— А ежели он просто возит?

— То есть?

— То есть ежели он всегда так возит, ваше высочество, — сказал Федот. — Держит на станции, а к сроку подаёт. Оно и дешевле: на складе сторожа корми, а на станции казна стережёт.

Миша сидел на чужой квартире, при свече, и понимал, что этот вопрос у него не сегодняшний.

Он думал о нём с апреля и не нашёл ответа. Если обоз придёт двенадцатого, к назначенному часу, — значит, поставщик исправен и всё это стоило Попечительству ста пятидесяти рублей и его собственной репутации перед Ордынцевым.

— Тогда мы ошиблись, — сказал он. — И тогда я напечатаю, что ошибся, и это будет уже третий раз.