Заключение Бурмин подал двадцать четвёртого марта, на девятнадцати страницах, и Миша читал его в присутствии, потому что ревизор пожелал присутствовать.

Крупных злоупотреблений не найдено.

Расходы соответствуют основаниям. Остатки по кассе сходятся до копейки. Договоры составлены правильно. Приёмка ведётся по образцам, поверенным в казённом учреждении, что ревизия отметила особо и с одобрением.

Дальше шли замечания, и их было одиннадцать.

Три из них Миша перечитал по три раза.

**Первое.** Статья «расходы по собиранию сведений».

— Тут семьсот четыре рубля за двадцать два месяца, — сказал Бурмин. — Извольте объяснить, кому уплачено.

— Не указано.

— Я вижу, что не указано. Я спрашиваю, почему.

— Потому что это конторщики, телеграфисты и приказчики, — сказал Миша. — Если я запишу их имена, они лишатся мест в тот же месяц, как эта книга попадёт в чужие руки.

— Она уже попала, — сказал Бурмин. — В мои.

Он положил лист.

— Ваше высочество, я вам скажу как человек, который тридцать один год смотрит казённые книги. По этой статье в России украдено больше, чем по всем прочим вместе.

— Не всеми же.

— Не всеми. Почти никем, — сказал Бурмин. — Она тем и опасна, что честному по ней воровать не нужно, а проверить её нельзя ни у честного, ни у вора. Вы мне сейчас говорите правду. Я вам, представьте, верю. И написать в заключении я обязан то же самое, что написал бы про мошенника, потому что бумага у вас с ним одинаковая.

**Второе.** Формы.

— Сведения из уездов за девяносто второй год собраны по одной форме, за девяносто третий — по другой, — читал Бурмин. — В новой прибавлены две графы и переменено определение нуждающегося.

— Прибавлены, — сказал Миша. — Старое определение было плохое.

— Может быть. Только сложить два года вы теперь не можете.

Миша молчал.

Он молчал долго, и Бурмин, приняв это за упрямство, начал объяснять, и объяснял минуты полторы, прежде чем Миша его перебил.

— Терентий Львович, не надо. Я это знаю лучше вас.

Он встал.

— Мне это объяснили в мае девяносто второго года. Пётр Петрович Семёнов, на Васильевском. Одна единица, один срок, одно определение. Я тогда всё записал и повесил перед глазами.

Он подошёл к стене.

Лист висел там, где висел с ноября девяносто второго, рядом с картой: три линии, три причины.

— А потом мне в марте девяносто третьего показалось, что определение можно улучшить, — сказал Миша. — И я его улучшил. И у меня теперь два года, которые нельзя сложить.

Бурмин записал что-то у себя.

— Это, — сказал он, — я в заключение вставлю отдельным пунктом.

— Вставьте.

**Третье.** Касса листка.

Тут было хуже всего, и Ольхин предупреждал об этом ещё в декабре, а Миша отложил, потому что было не до того.

Листок приносил доход: подписка, розница и с прошлой весны объявления — торговые, уездные, по восемьдесят копеек за строку. Доход этот шёл в общую кассу. Расходы на бумагу, набор и Реутова шли оттуда же.

— То есть, — сказал Бурмин, — благотворительные пожертвования, собранные под покровительством её величества на помощь голодающим, употребляются на содержание газеты, которая печатает объявления купца Пантелеева о продаже овса.

— Употребляются.

— И доход от объявлений купца Пантелеева поступает в кассу, из которой кормят детей.

— Поступает.

— Ваше высочество, — сказал Бурмин почти мягко, — вам это до сих пор с рук сходило только потому, что никто не смотрел.

Исправляли шесть недель, и одно исправление далось так, как не давалось ничего за два года.

Кассу разделили в неделю: листок стал отдельным предприятием со своей книгой, своим счётом и своим балансом, и Бремзе, к общему изумлению, обрадовался и завёл шестую книгу, против которой сам же воевал полтора года.

Формы свели к одной и вернули определение восемьдесят второго года — то есть худшее, — и напечатали в листке объяснение, отчего сведения за два года несравнимы и по чьей вине.

Реестр закупок завели с первого мая: всё свыше двадцати пяти рублей, с датой, поставщиком, суммой и основанием, и раз в квартал — в печать.

А потом дошло до Аркадия.

Миша объяснял это сам и объяснял плохо.

Отныне всякая выдача по статье собирания сведений — с именем получателя. Имя вносится не в общую книгу, а в отдельный, запечатанный реестр, который хранится у казначея и предъявляется одной только ревизии. Свыше пятнадцати рублей в месяц — с разрешения председателя, письменно. Из своих денег не платить и потом не возмещать: только вперёд, под расписку.

Аркадий слушал, стоя у окна, и ни разу не перебил.

Ему было девятнадцать. Он давно не носил ливреи, ходил в приличном сюртуке, второй год числился при канцелярии писцом, потому что чина у него не было и быть не могло, и делал он всё то же, что делал с мая девяносто второго года.

— Понял, — сказал он, когда Миша кончил.

— Аркадий, я обязан это сделать.

— Да я не спорю, ваше высочество. Ревизор прав. — Он помолчал. — Только вы теперь считайте, что у вас этого больше нет.

— Чего нет?

— Ничего нет.

Он повернулся от окна.

— Вагоны в Козлове помните? Пятого года. Мне их конторщик дал, потому что думал, что я из газеты. Если б я ему сказал: распишись вот тут, Ефим Палыч, а расписку я в запечатанный реестр к немцу отнесу, — он бы мне что дал?

— Ничего.

— Ничего, — согласился Аркадий. — И раненбургские ведомости никто бы не снял. И Стёпку Косого я бы не нашёл, мне про него из кабака сказали, а в кабаке расписок не берут.

Он сказал это без обиды, ровно, как объясняют устройство печи.

— Я, ваше высочество, полтора года был вам полезен ровно тем, что меня в книгах нет. Теперь я в книгах есть. Значит, я вам больше не пригожусь, а пригожусь в другом, только я пока не знаю в чём.

Миша сидел и не находил ответа.

Он искал его весь вечер, и весь следующий день, и не нашёл, и это была первая задача за два года, на которую у него не было даже плохого решения.

— Ты хочешь уйти? — спросил он на третий день.

— Да куда я пойду, — сказал Аркадий. — Я, ваше высочество, вам в мае девяносто второго сказал: если выйдет дело — не задвиньте обратно. Дело вышло. Вы не задвинули.

Он подумал.

— Только вы мне теперь придумайте, кем мне быть. Потому что тем, кем я был, мне больше нельзя, а другим я не умею.

Странность нашёл не Миша.

Её нашёл ревизор Фаворский — тот самый, — на восемнадцатый день, когда сводил акты приёмки за два года в сводную ведомость, потому что ему велено было проверить, все ли приёмки подтверждены документами.

Он принёс лист Бурмину, Бурмин посмотрел и позвал Мишу.

— Ваше высочество. Это не по моей части, и я это в заключение не вставлю. Но извольте взглянуть.

Ведомость была простая.

Тридцать четыре приёмки товара от поставщика Федосеева с июня девяносто второго по март девяносто четвёртого. По каждой — дата, место, кто принимал, результат.

Из тридцати четырёх двадцать девять были назначены заранее и внесены в маршрут уполномоченного, о чём поставщик уведомлялся, как и полагается по договору, за неделю.

Пять были внезапные, по четвёртому пункту.

Из двадцати девяти назначенных недостачи не обнаружено ни в одной.

Из пяти внезапных недостача обнаружена в трёх.

Миша смотрел на эти два числа минуты две.

— Матвей Карлович, — сказал он потом. — В июле девяносто второго я вам велел завести лист.

Бремзе поднял голову.

— Какой?

— Не в книгу. Отдельный лист. С числом.

Бремзе встал, подошёл к третьему ящику, порылся минуты полторы и достал сложенный вдвое лист серой бумаги.

Он был написан его почерком, с датой в углу.

«21 июля 1892 г. По распоряжению председателя записано: о том, когда и куда поедет проверка, кто-то знает раньше проверки. Дата, час и место известны заранее. Иначе схема не работает. Искать сейчас не велено, дабы не найти не того».