— И что оно?

— Полагаю, ничего, — сказал Ольхин. — Я справлялся о нём в позапрошлом году по одному делу. Три комнаты, четверо служащих и склад гирь.

Приглашение принёс Аркадий вечером того же дня, вместе с почтой.

Плотный лист, отпечатанный типографским способом, с гербом Императорского Русского технического общества.

Общество имело честь просить его императорское высочество почтить присутствием публичное чтение, имеющее быть в зале Общества.

Дальше стояло: «О предвидении в науке и в русском промышленном деле».

И ниже, помельче: «Читает действительный статский советник Д. И. Менделеев».

Миша прочёл лист дважды.

— Ваше высочество? — сказал Аркадий.

— Что?

— Вы стоите.

— Стою, — согласился Миша.

Он сел.

— Аркадий. Ответь, что буду.

Докучаев, зашедший на другой день подписывать, увидел приглашение на столе и хмыкнул.

— Пойдёте?

— Пойду.

— Сходите, — сказал Докучаев. — Он говорит хорошо. Только он вам про промышленность станет, а надо бы про землю. Он, знаете, в шестидесятых опыты по земледелию ставил и с тех пор полагает, что понимает в почве.

— А он понимает?

— Кое-что понимает, — сказал Докучаев с большой неохотой. — Он, между прочим, единственный в России, кто ставил их с контрольными участками. До меня.

Он приехал за сорок минут и сел в середине.

Это было ошибкой, и он понял её сразу, но исправлять было уже поздно: к четверти восьмого ряд заполнился, и вывести отсюда великого князя можно было только через головы.

К нему подходили дважды.

Первый раз — распорядитель, молодой, потный от ужаса, предложивший его высочеству место в первом ряду, где сидели члены совета и один товарищ министра.

— Благодарю, мне отсюда видно.

— Ваше высочество, там приготовлено…

— Мне отсюда видно, — повторил Миша.

Второй раз подошёл кто-то из старшин Общества и говорил дольше, красивее и с намёком на то, что присутствие его высочества почтило и что было бы уместно. Миша выслушал и остался сидеть.

Зал был длинный, с газовым освещением, набитый плотно и пахнущий мокрым сукном, потому что днём шёл дождь.

Публика была не та, к которой он привык за год. Инженеры путей сообщения. Заводские техники. Студенты Технологического, набившиеся у стен и на подоконники. Двое или трое военных. Десятка полтора дам, из которых половина пришла со скуки, а половина — нет, и это было видно по тому, кто из них раскрыл книжку для записей.

Бремзе сидел через два места, прямо и неудобно, положив шляпу на колени.

Он приехал сам. Он купил себе билет — рубль двадцать, действительный член платит меньше, — и в ответ на вопрос сказал, что это его личный расход и что он не желает, чтобы это записывали куда бы то ни было.

— Вы его читали, Матвей Карлович?

— Я его слушал, — сказал Бремзе. — В восемьдесят третьем. О сопротивлении жидкостей.

— И как?

Бремзе подумал.

— Я тогда служил в акцизе, — сказал он. — Я после того чтения три месяца не мог смотреть на свою службу.

Миша достал книжечку, положил на колено и раскрыл на чистой странице.

Он собирался работать. У него в этом зале не было никакого дела: он не искал людей, не собирался ничего просить, не председательствовал и никого не представлял. Он приехал послушать, и уже одно это было так непривычно, что он на всякий случай раскрыл книжечку.

В четверть восьмого свет прибавили.

Менделеев вышел не с той стороны, откуда его ждали, и начал говорить раньше, чем дошёл до кафедры.

Ему было пятьдесят девять лет. Он был большой, тяжёлый, немного сутулый, в чёрном сюртуке, сидевшем как чужой, и первое, что бросалось в глаза, была голова: седые волосы до плеч, откинутые назад, и борода, лежащая на груди широко и небрежно.

Он шёл, читая на ходу собственные листки, и первые слова его услышали только в первых рядах.

— …и потому я прошу заранее меня простить, если стану отвлекаться. Я непременно стану.

Он положил листки на кафедру и больше в них не заглянул ни разу.

— Предвидение, — сказал он. — Милостивые государи, я хочу говорить о предвидении, и первое, что надлежит сделать, — отделить его от пророчества.

Голос у него был громкий и неровный. Он то падал почти до бормотания, то поднимался так, что в задних рядах вздрагивали.

— Пророчество не проверяется. Оно всегда право, потому что толкуется после. Предвидение проверяется, и в этом всё его достоинство и вся его опасность. Предвидеть — значит сказать наперёд такое, что может не сбыться. Кто говорит наперёд то, что сбудется в любом случае, тот не предвидит, а торгует.

Он взял мел.

— Извольте пример. Я возьму свой, потому что чужие рассказывать неловко, а своим хвастаться вульгарно, но я всё-таки возьму свой.

По залу прошёл смешок.

Он начал чертить.

Он чертил быстро, криво, ломая мел, и первый обломок отлетел на второй строке. Он поднял его, посмотрел, бросил на пол и взял новый.

Таблица выходила не такой, как её печатают. Она выходила рабочей: клетки разной величины, цифры, втиснутые где придётся, стрелки на полях.

— Тысяча восемьсот шестьдесят девятый год, — говорил он. — Я раскладываю элементы по атомному весу и вижу, что свойства повторяются. Хорошо. Дальше начинается неприятность: в ряду дыры. Вот тут. И тут. И тут.

Он ставил в клетки жирные вопросы.

— Что делает осторожный человек? Осторожный человек пишет: «возможно, ряд неполон» — и переходит к следующему параграфу. Я так не мог, и вот почему.

Он повернулся к залу.

— Потому что если закон верен, то дыра — не дыра. Дыра — это вещество, которое существует, лежит где-нибудь в земле и просто ещё не найдено. И тогда я обязан сказать не «возможно», а сказать точно: какого оно веса, какой плотности, с чем соединяется, какого цвета его окисел и в какой руде его искать.

Он ударил мелом по доске.

— Экаалюминий. Вес около шестидесяти восьми. Плотность около шести. Металл легкоплавкий, плавится в руке. Найдут его, вероятно, спектральным путём.

Он замолчал на секунду.

— Тысяча восемьсот семьдесят пятый год. Господин Лекок де Буабодран во Франции открывает новый металл и называет его галлием.

Он поставил цифры.

— Вес шестьдесят девять и девять десятых. Плавится в руке.

Зал слушал очень тихо.

— И вот тут, милостивые государи, начинается то, ради чего я, собственно, всё это рассказываю. — Менделеев отошёл от доски. — Господин Буабодран определил плотность своего металла. У него вышло четыре и семь. А у меня по закону выходило около шести.

Он развёл руками.

— Заметьте положение. Он держит этот металл в руках. Он его получил, он его взвесил, он его измерил. А я сижу в Петербурге, в двух с половиной тысячах вёрст, и в глаза его не видел.

Кто-то в зале засмеялся, и смех оборвался сам собой.

— И я написал ему, что он ошибся.

Менделеев положил мел.

— Я написал, что плотность должна быть около шести и что, вероятно, металл его недостаточно чист. Извольте вообразить, каково это получить. Сидит какой-то русский и объясняет тебе, что у тебя в руках.

Он помолчал.

— Он переплавил и очистил. Вышло пять и девять.

В зале не аплодировали. В зале стало очень тихо, и Миша услышал, как у кого-то сзади скрипнул стул.

— Через четыре года господин Нильсон в Упсале находит скандий. Мой экабор. Ещё через семь господин Винклер во Фрейберге находит германий. Мой экасилиций. У Винклера, между прочим, сперва тоже не сходилось, и он даже полагал, что нашёл иное, и был очень сердит.

Менделеев вернулся к доске.

— Так вот, о предвидении, — сказал он. — Я ничего не угадывал. Я не пророчествовал. Я просто не позволил себе написать «возможно». И проверить меня можно было в любую минуту: не нашлось бы галлия с такой плотностью — и весь закон в корзину, и я вместе с ним.