Образцы принимали во дворе, у сарая, куда никого не пускали. Каждую печь ставили на телегу, обмеряли, взвешивали и увозили в испытательную под номером. Номера тянули жребием. Список — кто под каким — Бремзе запер в железный ящик и ключ носил при себе.

— Матвей Карлович, вы это серьёзно?

— Совершенно, — сказал Бремзе. — Ваше высочество, я вам напомню один случай. В августе прошлого года вы разложили разницу в восемьдесят семь человек на четыре части и весь уезд читал, что вы честно считаете. Теперь представьте, что кто-нибудь скажет: он и цифры свои так же считает, как печи выбирал.

Испытательную построили за десять дней — тесовый сруб на шесть кубических саженей, с двойной дверью, с восемью термометрами по углам и посередине, на разной высоте.

Термометры были поверены в Главной палате. На каждом висела бирка с числом поверки, и Кулябко сличил их между собой прежде, чем повесить.

Дрова взвешивали на попечительских гирях, тех самых, из шести комплектов.

— Сухие берёзовые, — говорил Кулябко, отмеряя. — Из одной поленницы, из одного ряда. Я вчера велел перевесить весь ряд и разложить по два пуда. Двадцать четыре кучки.

Топили шесть дней подряд, по одной печи в день, с утра.

Записывали каждые четверть часа: восемь показаний, время, сколько дров подложено, закрыта ли вьюшка. К вечеру заносили в таблицу. Ночью топку не поддерживали и снимали показания в шесть, в восемь и в десять утра — это и была кривая остывания.

На третий день приехал Менделеев.

Он приехал без предупреждения, обошёл сруб кругом, потрогал термометры, посмотрел таблицы и просидел в испытательной четыре часа, ничего не говоря.

— Одно замечание, — сказал он, уезжая. — У вас все восемь термометров показывают разное, и вы берёте среднее.

— А как надо?

— Так и надо, — сказал Менделеев. — Только записывайте не среднее, а все восемь. Через год вы посмотрите на восемь чисел и узнаете что-нибудь, чего сейчас не знаете. А из среднего вы уже никогда ничего не вынете, оно съедено.

С посудой вышел скандал.

Испытывать котлы взялись инженеры из комиссии — двое, оба серьёзные, оба с приборами. Они предложили нагрузить, измерить прогиб, определить теплопроводность днища и сделать химический разбор полуды.

Кузьма выслушал и сказал, что это всё хорошо, а он будет варить.

— Кузьма Липатович, мы же испытываем котёл, а не кашу.

— Вы испытываете котёл, — согласился Кузьма. — А я испытываю котёл на кухне.

Он забрал все шесть образцов и увёз их в лебедянскую столовую, где кухней с зимы заправляла баба Аксинья, женщина сильная, немолодая и не питавшая почтения ни к чему.

Инструкцию он ей дал следующую.

Беречь не велено. Мыть песком. Ставить на огонь, не дожидаясь, пока просохнет. Кашу на ночь не выскребать, оставлять до утра. Если тяжело — волочить. Если пригорело — отскребать чем попало.

— Это варварство, — сказал старший инженер, когда узнал.

— Это кухня, — сказал Кузьма.

Через три недели он привёз котлы обратно.

Один, самый лёгкий и красивый, московского литья, треснул по шву на одиннадцатый день. Второй, тоже московский, был цел, но полуда сошла пятнами до чугуна, и по этим пятнам уже пошла ржавчина.

Третий, елецкий, тяжёлый, неуклюжий, с толстым дном и с ручками, приваренными грубо, был весь в царапинах, закопчён до черноты и совершенно исправен.

— Как это понимать? — спросил инженер.

— А так, — сказал Кузьма, — что вы меряете, как оно ломается. А я меряю, как его ломают.

Он поставил елецкий котёл на стол.

— Вот этот тяжёл, и Аксинья на него ругалась четыре дня. А потом привыкла и стала волочить, и он волочение держит. А ваш красивый она подняла, донесла и уронила, потому что он ей по руке, а нести три сажени.

Три котла Менделеев взял на разбор полуды.

Ответ пришёл через девять дней и был приложен к делу целиком, потому что Ольхин настоял.

В двух образцах свинца в полуде не нашлось вовсе. В третьем — двадцать три сотых, что было немного, но было.

Третий оказался тем самым, который треснул.

Лампами занялись в августе, и это оказалось самым весёлым делом за всё лето.

Ламп набрали одиннадцать: четыре с петербургских складов, три из Москвы, две немецкие, привезённые для сравнения, и две уездные, купленные Аркадием в Козлове по рублю двадцать — те самые, что стояли в школах.

Мерить взялись двумя вещами: весами и жирным пятном.

Фотометр устроил Кулябко за полтора дня, и стоил он девяносто копеек.

Это был лист хорошей бумаги, посередине которого капнули маслом и растёрли пятно величиной с гривенник. Лист поставили на ребро посреди длинного стола, обитого чёрным. С одной стороны стояла испытуемая лампа, с другой — свеча.

Свеча была не всякая. Свечи привезли из Главной палаты, дюжину, все из одной отливки, и Кулябко жёг их по одной, отмечая время, потому что свеча к концу горит иначе, чем в начале.

— Смотрите, ваше высочество, — сказал он. — Вот пятно. Оно жирное, и оттого пропускает свет лучше, чем бумага вокруг. Если светить на него с одной стороны — пятно кажется тёмным. Если с другой — светлым.

Он двигал свечу вдоль стола.

— А вот теперь.

Пятно исчезло.

Оно не потускнело и не поблекло — оно перестало существовать, и лист сделался ровным, и Миша минуты две ловил себя на том, что ищет его глазами.

— Значит, с обеих сторон освещено поровну, — сказал Кулябко. — Теперь меряем расстояния. Свеча в трёх футах, лампа в двенадцати. Двенадцать на двенадцать — сто сорок четыре. Три на три — девять. Делим: шестнадцать. Стало быть, в вашей лампе шестнадцать свечей.

— И всё?

— И всё, — сказал Кулябко с некоторым торжеством. — Девяносто копеек, ваше высочество. Бумага, масло и линейка.

Керосин мерили весами.

Лампу заправляли, взвешивали, жгли ровно два часа и взвешивали снова, и Бремзе выводил золотники в час, а потом делил на свечи.

Вот тут и вышло то, ради чего всё затевалось.

Лучшая по свету оказалась немецкая: двадцать две свечи. И она же оказалась худшей по расходу — на одну свечу света она сжигала вдвое против московской.

Уездная, купленная Аркадием за рубль двадцать, давала шесть свечей, коптила и на одну свечу тратила больше немецкой.

А лучшей по расходу вышла московская, ценой в два рубля сорок, дававшая четырнадцать свечей и жравшая меньше всех, — при том, что стояла она хуже прочих и опрокидывалась, если задеть локтем.

— То есть, — сказал Миша, глядя в таблицу, — в школе, где горит четыре лампы по шести часов, разница между уездной и московской составляет…

— Одиннадцать рублей керосина в год, — сказал Бремзе. — При цене ламп в рубль двадцать против двух сорока.

— За сколько окупается?

— За семь недель.

Менделеев, которому послали таблицу, ответил через три дня.

Он не поздравлял и не хвалил. Он писал, что просит немедленно сообщить, чем именно мерили силу света, и что если это фотометр Бунзена, то пусть пришлют устройство и лист, потому что он желает видеть, какой бумагой пользовались.

В постскриптуме стояло:

«Одиннадцать ламп — это ничто. Мне нужно двести. Я четверть века говорю, что мы не знаем, во что нам обходится свет, и мне отвечают, что это не наука. Присылайте свои одиннадцать, с них и начнём».

Сводили итоги в конце июля, и на это ушло два дня.

Печей осталось четыре: две отпали сразу, одна не дала четырнадцати градусов за три часа, вторая треснула на протопке сырыми дровами на второй день.

Из четырёх лучшими по теплу вышли номер второй и номер шестой.

Номер второй разогревал быстрее — четырнадцать градусов за два часа сорок минут. Красивый показатель, и все члены комиссии в первый день были за него.

Номер шестой разогревал за два часа пятьдесят пять минут, то есть хуже.

Зато к утру, через восемь часов, во втором номере было девять с половиной градусов, а в шестом — тринадцать.