Он поднялся.

— Стало быть, спор наш продолжается на новых условиях. Прежде я говорил, что вы неправы. Теперь я говорю, что вы правы для себя и что я не знаю, что будет, когда так станут делать сорок учреждений разом.

Он взял шляпу.

— Вот об этом мы с вами и будем спорить следующие десять лет.

Представление Миша подал в тот же день.

Николай подписал через неделю, спросив только, точно ли брат этого хочет, потому что ему докладывали, что граф ему мешает.

— Мешает, — сказал Миша.

— И ты его просишь?

— И я его прошу.

Витте вызвал его в апреле.

Он вызвал — не пригласил, — и Миша поехал, и ждал в приёмной сорок минут, что означало, что отношения вернулись к обыкновенным.

Министр финансов был весел, зол и говорил быстро.

— Читали указ?

— Читал. Ваш пункт?

— Мой, — сказал Витте без всякого смущения. — Я его вставил в январе и вам не сказал, потому что вы бы стали возражать по осторожности, а осторожность у вас от Ольхина, и она мне мешает.

Он выложил на стол папку.

— Теперь дело. Я через год начинаю большую вещь с рублём. Про это говорить рано, и я вам про это не говорю. Я вам говорю про то, что к ней прилагается.

Он раскрыл папку.

— Казённые железные дороги. Заказы. Рельсы, скрепления, шпалы, вагонное литьё, костыли — на десятки миллионов в год. Всё это делается по образцам, и образцы у всякого завода свои, и приёмка у всякого управления своя.

Он посмотрел исподлобья.

— Я хочу это связать. Одна мера, один образец, одно испытание, один список того, что кем поставлено и как себя показало через три года. И чтобы список печатали.

Миша молчал.

— Ну? — сказал Витте. — Вы же этого два года хотели.

— Хотел.

— Так берите.

— Сергей Юльевич, — сказал Миша, — вы сейчас предлагаете мне работу на десятки миллионов рублей и на четыре ведомства.

— Предлагаю.

— А у меня благотворительное общество под покровительством вдовствующей государыни, с оборотом в двести тысяч и с шестнадцатью служащими в двух комнатах.

— И что?

— И то, что это не помещается, — сказал Миша.

Он взял лист и написал на нём три строки, и потом долго на них смотрел.

— Я могу испытать печь. Я могу испытать лампу, мыло, котёл и колосник, и я это делаю, и это выходит хорошо, потому что печь стоит сорок один рубль и на ней меня никто не станет убивать. Я в девяносто третьем году нарочно выбрал предметы по рублю.

Он поднял глаза.

— А рельсы стоят миллионы. И за ними стоят заводы, и за заводами люди, и за людьми ведомства. Если я скажу «не годится», это будет не мнение мальчика с весами. Это будет решение, которое кого-то разорит.

— И вы боитесь.

— Я не боюсь. Я считаю. — Миша положил перо. — Чтобы это делать, нужно право отказать, которое нельзя обойти запиской. Нужны люди, которых нельзя уволить за отказ. Нужен порядок обжалования, иначе я стану ровно тем, в чём меня в девяносто третьем году справедливо обвинил Свешников. И нужно, чтобы всё это было не при мне, а помимо меня.

Витте слушал, не перебивая, что было на него не похоже.

— Всё верно, — сказал он. — И ничего этого нет.

— Нет.

— И заводить это придётся законом, — сказал Витте. — А закон — это Государственный совет, четыре министерства и года три. И, ваше высочество, вам пятнадцать лет, и внести законопроект вы не можете. Никак. Ни в каком виде.

Он откинулся.

— Так что берите, что дают, и работайте своим порядком, покуда вам не исполнится тридцать.

— А до тридцати?

— А до тридцати вы будете делать то, что делали, — сказал Витте. — Только больше и злее. И на всякий ваш опыт вам будут говорить: прекрасно, но у нас так нельзя, потому что закон.

Он подвинул папку обратно.

— Я вам её оставлю. Не для дела. Чтобы вы знали, чего вам не хватает.

Двадцать девятого апреля, в понедельник, пришла телеграмма из Тамбова.

ЭКЗАМЕНЫ ОКОНЧЕНЫ КУЛАКОВ ТИХОН ПЕРВЫМ ПО КЛАССУ ПРОСИТ ХОДАТАЙСТВОВАТЬ О ПРОДОЛЖЕНИИ УЧЕНИЯ ПО ЧАСТИ ПУТЕЙ СООБЩЕНИЯ ГОЛУБЕВА

Миша прочёл её три раза.

Потом он вышел в соседнюю комнату, где Бремзе сводил апрельскую смету, и положил бланк ему на стол.

— Матвей Карлович. Он хочет в железнодорожное училище.

— Кто?

— Мальчик из Сычёвки. Тот, что поправил Ольгу у карты.

Бремзе прочёл.

— Стипендия из научного кошелька, — сказал он. — Тридцать рублей в месяц, четыре года. Вы будете возражать, что мы уже дали пять и что шестой не предусмотрено.

— Я не буду возражать.

— Значит, я возражу, — сказал Бремзе. — Ваше высочество, если вы станете давать по прошению всякому, кто хорошо кончил, у вас через три года будет сорок стипендиатов и ни одной сметы.

Он снял очки.

— Поэтому мы сделаем иначе. Я запишу это не как милость, а как правило: первый по классу в уездном училище получает стипендию, кто бы он ни был. Их таких по четырём уездам будет человек шесть в год. Это тысяча восемьсот рублей.

— Мы это потянем?

— Не потянем, — сказал Бремзе. — Потянем четверых. Значит, напишем: четверо первых. И напечатаем условие, чтобы всякий знал заранее.

Он надел очки обратно.

— А вашего Кулакова я всё равно проведу, потому что он первый.

Ужинали в Аничковом двадцать шестого мая, в семейном составе, и это был первый ужин, на котором собрались все с Ливадии.

Стол был меньше гатчинского, и все сидели ближе.

Николай сидел во главе.

Он сидел там уже полгода и всё ещё, садясь, чуть медлил, и это замечали все и не говорили никто.

Ксения рассказывала про Ай-Тодор — она вышла замуж в июле и была счастлива тем спокойным счастьем, которое неловко показывать в трауре. Александра Фёдоровна, вышедшая замуж через неделю после похорон, говорила мало и по-английски. Мама́ разливала чай.

Ольге шёл четырнадцатый.

Она села рядом с Мишей, не спросив и не объяснив, отодвинув для этого прибор Ксении, и Ксения ничего не сказала.

За весь ужин Ольга не произнесла ни одного слова о том, кого за столом нет.

Она рассказывала про Кавказа, который окончательно вырос и стал совершенно невыносим, про то, как он укусил конюха, и про то, что Забаву надо жалеть, потому что она старая.

Она сидела так, что задевала Мишу локтем при каждом движении, и не отодвигалась.

— Мишка, — сказал Николай через стол. — Ты в среду придёшь?

— Приду.

— С чем?

— Пока не знаю, — сказал Миша. — Поеду в четверг в Данков, там что-то с наймом подвод. Что найду, то и принесу.

Николай кивнул и вернулся к разговору.

Мама́ посмотрела на них обоих поверх чашки и ничего не сказала.

Он вернулся в Гатчину поздно и не стал ложиться.

В канцелярии горела лампа, и Миша не сразу понял, что не один.

Аркадий сидел за дальним столом, в пальто, и перед ним лежала стопка листов.

— Ты чего тут?

— Считаю, — сказал Аркадий.

Ему шёл двадцать первый год. С января он числился при канцелярии помощником правителя дел, потому что Ольхин выхлопотал ему первый чин, доказав бумагой, что за три года службы он имеет на это право, — и это заняло у Ольхина восемь месяцев и четыре отношения.

— Что считаешь?

— Наём подвод по четырём уездам, — сказал Аркадий. — За два года.

Он подвинул листы.

— Ваше высочество, вы в четверг в Данков едете. Я подумал, надо бы вам ехать не наугад.

Миша сел и стал смотреть.

Это была таблица. Волость, месяц, число подвод, цена за подводу, кто нанимал, у кого.

— Смотрите вот сюда. — Аркадий показал. — Вот Данковский, вот Козловский. Одно время года, одна работа, дороги одинаковые. У нас в Козловском подвода в среднем рубль двадцать. В Данковском рубль девяносто.

— Дорого возят.

— Возят одинаково, — сказал Аркадий. — Я цены на базаре справлял, у мужиков подвода стоит рубль десять — рубль тридцать. И там и там.