Исправляли до Рождества, и вышло из этого больше, чем из самого состязания.

Первое было очевидно: запасные части. К каждой печи — два колосника и одна дверца, которые хранятся не на складе в Козлове и не в управе, а в самой школе, в сенях, под замком у учительницы.

— Растащат, — сказал Ольхин.

— Колосник? — удивился Кузьма. — Кому он нужен, ваше благородие? Он в чужую печь не влезет.

И тут все замолчали.

Потому что он не влезет.

Сысоев отливал колосники руками, по деревянной модели, и каждый выходил чуть иначе. В свою печь он ставил свой, подгоняя на месте зубилом. Запасной, отлитый в марте, в декабрьскую печь садился с зазором.

— Значит, они не запасные, — сказал Кулябко. — Значит, к каждой печи свой, и на нём надо писать номер печи.

— Это невозможно, — сказал Бремзе. — Шестьдесят печей, сто двадцать колосников, каждый со своим номером. Через два года никто не разберётся.

Спорили полтора часа и вышли туда, куда вышли неизбежно.

Колосник должен быть один. Не «примерно такой», а один, с размерами, которые записаны, и с допуском, в который обязан уложиться всякий, кто его отливает, — хоть Сысоев, хоть Тимохин, хоть кто-нибудь третий через десять лет, когда Сысоева не будет.

— Это и есть образец, — сказал Миша.

— Это и есть образец, — согласился Кулябко. — Только его кто-то должен утвердить и где-то хранить, а иначе через год у вас будет три колосника, и все три образцовые.

Модель отправили в Главную палату вместе с двумя отливками — сысоевской и тимохинской — и с просьбой обмерить обе и назначить допуск.

Ответ Менделеева пришёл в январе, с чертежом и с четырьмя размерами, и в конце было приписано:

«Дело мелкое, а обрадовали. За полгода вы первые, кто прислал мне не вопрос, а предмет».

Второе — кто ставит.

— Кузнец, — сказал Сысоев. — В каждой волости кузнец есть. Он колосник поставит за час, если ему показать раз.

— А покажет кто?

— Я, — сказал Сысоев. — Объеду. За зиму объеду двенадцать волостей.

Ему положили по сорока копеек кузнецу за постановку и по три рубля за печь на разъезды, и это вошло в договор отдельной строкой, а Бремзе пересчитал десятилетнюю стоимость заново.

Вышло не двести восемьдесят шесть, а триста двенадцать.

— Печатаем и это, — сказал Бремзе. — Ваше высочество, мы в августе объявили двести восемьдесят шесть. Если мы теперь промолчим, то через год кто-нибудь сложит и получит триста двенадцать, и скажет, что мы завышали выгоду.

Напечатали и это, в январском номере, отдельной таблицей: было объявлено столько-то, оказалось столько-то, разница вот отчего.

Карикатуру принесла Ксения, двадцать третьего декабря, за завтраком, и была совершенно счастлива.

— Мишка, ты знаменит.

Лист был печатный, из одного из тех изданий, что живут неделю и расходятся по гостиным. Рисунок занимал полстраницы.

На огромных аптекарских весах, вроде тех, что стоят в лавке, сидел мальчик в мундире не по росту, с очень серьёзным лицом. На одной чашке лежала муха. На другую он бережно, двумя пальцами, укладывал крошечную гирьку.

Позади него, во всю страницу, стоял слон. Слона он не видел.

Подпись гласила: «Малый вес, да большая точность».

Ольга захохотала так, что подавилась.

— Это же слон! — кричала она. — Мишка, ты слона не заметил!

Миша разглядывал рисунок дольше, чем следовало.

Он был хорош. Он был отлично нарисован, и это было обидно, и слон был нарисован лучше всего.

— Кто это? — спросил он.

— Не подписано, — сказала Ксения. — Говорят, кто-то из Академии, за двадцать пять рублей.

Отец взял лист, посмотрел и захохотал.

Он хохотал по-настоящему, откинувшись, гремя всем столом, и Миша сидел и терпел, потому что делать было нечего.

— Хорош, — сказал отец, вытирая глаза. — Ну хорош. Мать, погляди.

— Я видела, — сказала мама́ ровно.

Она видела и не смеялась, и это Миша заметил.

— Мишка, — сказал отец, отдавая лист. — Ты не дуйся. Меня рисуют двадцать лет, и куда хуже. У немцев я медведь в короне, и корона мала.

— Я не дуюсь.

— Дуешься.

Он дулся до вечера.

К вечеру он решил, что рисунок надо выкупить.

Это была разумная мысль. Найти художника через Ксению, заплатить полсотни, забрать доску, а издателя попросить не повторять — деньги малые, дело обычное, так делают все.

Он изложил её Реутову в письме.

Реутов ответил телеграммой, что приедет, и приехал двадцать восьмого.

— Не выкупайте, — сказал он с порога.

— Ефим Родионович…

— Ваше высочество, вы её выкупите, и через неделю в Петербурге будут говорить, что великий князь скупает карикатуры. И это будет смешнее самой карикатуры, и вот это уже не выкупишь.

— И что делать?

— Перепечатать.

Миша посмотрел на него.

— В нашем листке?

— В нашем. — Реутов сел на стул задом наперёд. — На первой стороне, крупно, целиком, с подписью «перепечатано из такого-то издания». И ни одного слова возражения. Ни строчки.

— Зачем?

— Затем, что она смешная, — сказал Реутов. — Смешное всё равно дойдёт, ваше высочество, его не остановишь. А если мы перепечатаем сами, то смеяться дальше будет не над чем. Смеются над тем, кто корчится.

Он подумал.

— И потом, слон-то не про вас.

— Как не про меня?

— Слон — это то, чего вы не видите, — сказал Реутов. — А художник его нарисовал и сам не знает, какого именно. Вот пусть читатель и думает. Он придумает своего слона, и слон у него выйдет пострашнее нашего.

Карикатуру перепечатали в номере от восьмого января, на первой стороне, во всю ширину.

Внизу мелким шрифтом стояло: «Перепечатано из „Осколков петербургской жизни“. Художник нам неизвестен».

Тираж этого номера разошёлся весь, и Ремизов допечатывал.

Заметку про печи Миша считал провалом до февраля.

В феврале Ольхин положил ему на стол ведомость.

— Присоединившиеся земства, — сказал он. — По той форме, которую утверждали год назад.

Миша посмотрел.

За весь прошлый год форму подписали три уездные управы. За декабрь и январь — семь.

— Семь?

— Семь, — сказал Ольхин. — И одно губернское собрание запросило образец формы, что бывает раз в пятилетие.

Он положил рядом четыре письма.

— Я обыкновенно не читаю сопроводительных, там пустое. Эти прочёл.

Три из четырёх были обыкновенные, с оборотами и с пожеланиями успеха.

Четвёртое было из Данковской уездной управы, от председателя, и написано было от руки.

«Милостивый государь, мы у себя в управе колебались с весны и, признаться, не хотели связываться, полагая, что дело кончится, как всегда кончается: приедут, спросят, напечатают о своих успехах и уедут.

Переменило нас декабрьское объявление ваше о печах.

Я его читал вслух на управе. У нас, милостивый государь, за двадцать два года службы моей никто ни разу не напечатал о себе того, что напечатали вы, и притом раньше, чем это напечатали бы враги.

Мы полагаем, что с людьми, которые сами объявляют о своей поломке, дело иметь можно».

Миша прочёл письмо дважды и отложил.

— Викентий Павлович.

— Да?

— Я в декабре три ночи не спал.

— Я знаю, — сказал Ольхин. — Прохор Саввич докладывал.

Ордынцев приехал двенадцатого февраля и попросил принять его не в канцелярии, а отдельно.

Он вошёл, сел и не стал двигать кресло, и Миша сразу понял, что дело серьёзное.

— Ваше высочество. В четверг я подаю государю записку.

— О чём?

— О вас, — сказал Ордынцев. — Точнее, об учреждении.

Он достал из бювара сложенные листы и положил на стол, не отдавая.

— Я вам обещал в мае прошлого года говорить прямо и заранее. Я это исполняю в последний раз, и потом уже будет поздно.

— Читайте.

— Я лучше отдам, вы прочтёте сами. Только сперва два слова, чтобы вы не подумали дурного.