— Чрезвычайное, ваше высочество, случается преимущественно у тех, кто дурно считает.

— А у тех, кто считает хорошо?

— У тех оно тоже случается, — согласился Бремзе. — Но записано заранее.

Миша слушал этого сухого человека в очках и испытывал чувство, близкое к нежности.

Он знал его. Он знал его лично, только тот носил свитер, ставил в углу листа красное и говорил «денег нет» тем же тоном, каким сообщают о погоде. Он трижды спасал проект, который Миша чуть не угробил вдохновением, и ни разу за это не был поблагодарён.

Сто тридцать лет разницы, а порода не изменилась ни на волос. Мише захотелось пожать ему руку, чего делать было решительно нельзя.

— На первый опыт потребуется тысяч пять, — сказал он.

— Пять тысяч рублей — не сумма, ваше высочество. Это дурная привычка.

Бремзе обмакнул перо.

— С чего начнём?

— С четырёх рублей.

Перо остановилось.

— Простите?

— Я должен четыре рубля лакею Аркадию, — сказал Миша. — Три он потратил в начале мая, рубль на карту.

— На каком основании?

— На таком, что без него я бы не знал про вагоны.

Бремзе снял очки.

— Ваше высочество, — сказал он, — я не спрашиваю, стоило ли оно того. Я спрашиваю, по какой статье это записать. Если я запишу «лакею», ко мне через год придёт ревизор и спросит, отчего Попечительство содержит чужую прислугу. Если я запишу «пособие», это будет ложь, а ложь в первой книге я вести не стану.

Он подумал.

— Расходы по собиранию сведений, — сказал он наконец. — Отдельной строкой, с указанием, что именно собрано. Я заведу лист. Не за что уцепиться, но по крайней мере правда.

Он записал.

Так, четвёртой строкой в первой книге, ниже стоимости самих книг, в Российской империи появилась расходная статья на добывание сведений, и стоила она четыре рубля.

— Теперь второе, — сказал Бремзе, закрывая книгу. — Вам нужен человек в уезде.

— Граф предлагает своего.

— Не берите. — Бремзе сказал это без всякого выражения. — Человек графа будет докладывать графу, и это не подлость, а служба. Вам нужен человек, которому докладывать некому.

— Такие есть?

— Один в приёмной, — сказал Бремзе. — Я велел ему прийти к трём. Он пришёл в половине третьего и сидит.

Никанор Степанович Бабин оказался маленький, узкоплечий, лет под тридцать, в вычищенном до блеска и совершенно потерявшем цвет сюртуке. Войдя, он поклонился три раза подряд и, кажется, забыл, зачем пришёл.

— Служили? — спросил Миша.

— В Государственном контроле, ваше высочество. Четыре года и семь месяцев.

— Отчего ушли?

Бабин посмотрел в пол.

— По несогласию.

— С кем?

— С ведомостью, — сказал Бабин.

Он произнёс это тихо и с таким выражением, будто признавался в чём-то неприличном.

— Там была ошибка на четыреста шестьдесят два рубля, — прибавил он. — Мне сказали, что это несущественно. Я сказал, что это существенно. Мне сказали ещё раз. — Он помолчал. — Я не подписал.

— И что?

— И ничего. Подписал другой.

Миша посмотрел на него.

— Никанор Степанович. Представьте, что вы приехали в уезд и проверяете склад. У вас не сходится на четыреста пудов. И тут к вам подходит губернатор — не исправник, а губернатор — и говорит, что всё сошлось и что вы, вероятно, устали с дороги.

Бабин побледнел.

Он бледнел долго, всерьёз, и было видно, что он представил себе эту сцену целиком, со всеми подробностями, и что она ему страшна.

— Что вы напишете? — спросил Миша.

— Что не сходится на четыреста пудов, ваше высочество, — сказал Бабин.

И тут же торопливо прибавил:

— Прошу простить.

Гаврила Емельянович Федосеев приехал в четверг, к назначенному часу, минута в минуту.

Миша ждал бороду и поддёвку.

Вошёл человек лет пятидесяти в тёмном английском сюртуке, гладко выбритый, с коротко стриженной седеющей головой и спокойным доброжелательным лицом хорошего врача. Он поклонился ровно так, как следовало, сел ровно тогда, когда предложили, и положил перед собой папку.

— Ведомость я привёз, — сказал он. — Дозволите?

В папке лежала опись. Не записка, не предложение — готовая опись, отпечатанная на машинке, с колонками и итогами.

Мука ржаная, крупа гречневая, соль, известь негашёная, мыло простое. Количество, сорт, цена за пуд, цена с доставкой до станции Козлов, цена с доставкой до волости.

Миша читал и чувствовал, как у него холодеет затылок.

Это была хорошая ведомость. Не «приличная для купца» — хорошая. Лучше всего, что он видел за три недели, включая сводку Особого комитета.

— У вас пишущая машина?

— Вторую весну, — сказал Федосеев. — И телефон в конторе. Ваше высочество не поверит, сколько времени она сберегает. Приказчики сперва плевались, теперь без неё не могут.

— Гаврила Емельянович, — сказал Миша. — Прежде чем мы станем говорить о цене. Три условия.

— Слушаю.

— Первое. В договоре подробная спецификация. Вес, сорт, помол, содержание сора. Не «мука ржаная», а какая именно.

— Пишите, — сказал Федосеев.

— Второе. Наличие товара на складе в Козлове подтверждается до платежа, а не после. Наш человек считает мешки.

— Пусть считает. Дозвольте только приказчика при нём, чтобы не спорили потом.

— Третье. Право внезапной проверки. В любой день, без предупреждения, любого склада, куда пойдёт наш товар.

Федосеев кивнул.

— Согласен.

— Вы даже не подумали.

— А чего думать. — Купец улыбнулся впервые за разговор, и улыбка вышла хорошая, открытая. — Ваше высочество, я торгую двадцать шестой год. У меня половина уезда на подряде. Меня проверяли и земство, и казна, и духовное ведомство, и всякий раз оказывалось, что у меня в порядке. Я к проверке всегда готов, у меня и бумага заготовлена.

Он сказал это без вызова, буднично, и Миша не нашёл, что ответить.

— Одно позволю себе, — прибавил Федосеев. — Когда думаете проверять?

В углу секретарь графа перевернул лист.

— Не знаю, — сказал Миша.

— Я к тому, чтобы приказчика на месте держать. Он у меня в разъездах, а если знать заранее, я его посажу в Козлове, и вашему человеку не придётся ждать.

— Я не знаю, — повторил Миша.

Это была правда. Он действительно не знал, потому что Бабин ещё не составил маршрут, и от того, что он сказал правду, ему почему-то стало легче.

Федосеев кивнул и не настаивал.

Уже поднявшись, он сказал:

— Позвольте одно слово, ваше высочество, не по делу.

— Говорите.

— Прошлой зимой, в январе, в Козловском уезде было худо. — Он говорил ровно, без нажима. — Комитетов было четыре. К февралю осталось полтора. Люди хорошие, благородные, деньги собрали, а как встал вопрос, кто в мороз поедет на станцию и будет три дня ругаться из-за вагонов, — так и разъехались.

Он застегнул сюртук.

— Хлеб тогда возил я. За деньги, само собой, я не благодетель. Но возил я.

И вышел.

Миша сидел и смотрел на закрывшуюся дверь, и ему нечем было это крыть, потому что это была правда, и он это знал.

— Ваше высочество.

В дверях стоял Прохор.

— В шесть верховая. В семь ужин. В восемь у государыни вечер в пользу, вам велено быть и благодарить графиню Стенбок. В девять урок с господином Гейденом, перенесённый с понедельника. — Он выдержал паузу. — Понедельничный урок был перенесён на среду, среда перенесена на сегодня.

— Прохор Саввич, я не успею.

— Не успеете, — согласился Прохор. — Я взял на себя смелость перенести графиню Стенбок на завтра.

— Её можно переносить?

— Её нельзя, — сказал Прохор. — Но я перенёс.

Он оглядел комнату.

Комнат теперь было две. Во второй, бывшей гардеробной, стояли стол, шкаф и Бремзе. На столе лежали пять книг, отношение к тамбовскому губернатору в трёх экземплярах, договор с Федосеевым, лист расходов по собиранию сведений и маршрутное предписание за подписью правителя канцелярии, в котором не было ни слова о великих князьях.