Не были.

— «Попечительство помощи», — постановила мама́. — Коротко и понятно.

— И полезных начинаний, — сказал Миша.

Мама́ подняла глаза.

— Это ещё зачем?

— Чтобы длиннее, — сказал Миша. — Солиднее выглядит на бланке.

Ксения фыркнула. Мама́ подумала, сочла довод убедительным и вписала.

Так, между графиней Стенбок и вопросом о том, ставить ли на бланке герб, тринадцатилетний мальчик получил право заниматься чем угодно на территории Российской империи, потому что слово «полезных» не означает ничего и означает всё сразу. Никто за столом этого не заметил. Спорили о гербе.

— А зачем тебе это? — спросила мама́ через полчаса, уже провожая его к двери.

Она спросила буднично, между делом, и он чуть не ответил.

— Я прочёл письмо, — сказал он. — У Агафьиной племянницы.

— И всё?

— И всё.

Мама́ посмотрела на него на секунду дольше, чем требовалось. Она была небольшого роста и смотрела снизу вверх, и это ничему не мешало.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда запомни одну вещь, и это единственное, что я тебе скажу серьёзно. Пока это благотворительность, тебе простят всё. Ошибки, деньги, глупости, даже скандал. — Она поправила ему воротник. — Как только это станет чем-нибудь другим, тебе не простят ничего. И начнут не с тебя.

— А с кого?

— С меня, — сказала мама́. — Иди, у меня в четыре Апраксина.

К вечеру у него были покровительница, название, печать в работе, список из сорока одной фамилии, чайный вечер в пользу и обязанность лично благодарить графиню Стенбок за двести рублей.

Права проверять у него по-прежнему не было.

Зато выяснилась вещь, до которой он своим умом не дошёл. Губернатор не станет отвечать ревизору. Губернатор ответит благотворительному обществу под покровительством её величества — ответит вежливо, в срок, и ещё спросит, не угодно ли чего.

Он просил лом. Ему выдали визитную карточку. Карточка работала лучше.

Граф приехал за двадцать минут до назначенного и скрывать этого не стал.

— Я рано, — сказал он от двери. — Прошу простить. В моём возрасте опаздывают только те, кому есть куда торопиться.

Ему было под шестьдесят, и он был из тех стариков, что не толстеют и не сутулятся, а просто высыхают и делаются легче. Сюртук сидел безупречно и был перелицован — Миша заметил это не сразу и потом весь разговор возвращался к этой мысли.

Он снял перчатки, сложил их одна на другую и, прежде чем сесть, передвинул кресло. Немного, на четверть оборота, так что Миша оказался у него слева.

«Не хочет сидеть напротив. Хочет сидеть рядом. Значит, будет говорить как старший с младшим, а не как проситель».

Миша отметил это и остался собой доволен.

За графом вошёл секретарь — молодой, гладкий, с папкой, — поклонился, сел в углу и раскрыл папку. Ни граф, ни Миша на него больше не смотрели.

— Ваше высочество составили запрос?

Миша подал лист.

Граф читал долго — как человек, которому за тридцать лет службы попадалось много бумаг, написанных прекрасно и не сработавших ни разу.

— Превосходно составлено, — сказал он наконец. — Ответа не будет.

— Почему?

— Потому что здесь просят сведения. — Ордынцев положил лист и разгладил его ладонью. — Губернатор не обязан давать сведения благотворительному обществу. Он обязан ответить на отношение по установленной форме. Форма скучная, ваше высочество, и в ней нет ни единого слова о правде. Зато на неё отвечают.

Он достал из бювара сложенный лист.

— Здесь три вопроса вместо ваших одиннадцати. На три вам ответят. На одиннадцать напишут, что затребованные сведения собираются.

Миша прочёл. Три вопроса были скучны, как расписание, и не оставляли ни одной щели.

— Кто ответит быстрее?

— Тамбовский. Человек аккуратный, любит, когда его бумаги читают в Петербурге. — Граф чуть подумал. — Пензенский не ответит вовсе. Он вам напишет, что польщён вниманием.

— Ваше сиятельство, мне нужен Тамбовский.

— Тем лучше.

Ордынцев взял со стола перо, обмакнул и, не спрашивая позволения, вычеркнул что-то в верхнем углу листа.

— И вот это уберите.

Миша наклонился. Вычеркнуто было его собственное имя.

— Почему?

— Потому что ваше имя на бумаге портит сведения, — сказал граф.

Он положил перо.

— Извольте рассудить. Приходит отношение от Попечительства за подписью правителя канцелярии. Скучная бумага, третья за неделю. Отвечать на неё будет столоначальник, отвечать будет лениво и врать будет лениво. Ленивое враньё, ваше высочество, всегда рассыпается: в нём не сходятся даты, потому что их никто не сверял.

— А если моё имя?

— А если ваше имя, то отвечать будет сам губернатор, и он посадит трёх человек на два дня, и они сведут вам всё так, что вы сорок лет проищете и не найдёте.

Он сказал это спокойно, без всякого торжества, просто сообщая, как устроен мир.

Миша молчал. Ему было немного стыдно и очень интересно.

— Ваше сиятельство, — сказал он. — Вы сейчас научили меня прятаться от собственной власти.

— Я научил вас получать сведения. — Ордынцев вынул из внутреннего кармана небольшую книжечку в потёртом переплёте, что-то вписал туда карандашом и убрал. — Это разные вещи, но пока пусть будут одним.

Миша посмотрел на книжечку.

«Расходы записывает. Или чужие обещания. Скорее расходы — у него сюртук перелицован».

— Теперь дозвольте и мне спросить. — Граф сложил руки на коленях. — Что вы намерены делать с тем, что найдёте?

— Доложить государю.

— Прекрасно. А потом?

Миша помолчал.

— Потом, — сказал он, — я хотел бы это напечатать. Обе цифры. Рядом.

В углу секретарь перевернул лист.

Ордынцев не удивился и не рассердился.

— Где напечатать?

— Где угодно. В листке. Пусть хоть в уездном.

— Зачем?

— Затем, что если это прочтут в уезде, то в следующий раз волостной писарь будет составлять список, зная, что список могут напечатать.

Граф некоторое время смотрел на него, и Миша впервые не смог понять, что у него в лице.

— Ваше высочество, — сказал Ордынцев наконец. — Я не возражаю против правды. Я возражаю против её тиража.

Он собрал перчатки.

— Доложенная правда исправляется. Напечатанная — обсуждается. А обсуждать станут не хлеб. Обсуждать станут, годится ли ещё власть, при которой хлеба не оказалось. Волостной писарь ваш от этого честнее не сделается, а вот двадцать миллионов человек прочтут, что в России воруют хлеб у голодных, и с этим потом жить не мне и не вам.

— Я подумаю, ваше сиятельство.

— Разумеется, — сказал Ордынцев и поднялся.

У двери он обернулся.

— Государь велел мне быть при вас, а не над вами. Я это исполню буквально. Всё, что вам можно, я вам устрою вдвое быстрее, чем вы устроите сами. Всё, чего нельзя, я вам скажу прямо и заранее.

— А если я всё-таки сделаю то, чего нельзя?

— Тогда я доложу государю, — сказал граф. — Тоже прямо и заранее.

Он поклонился и вышел совершенно спокойным.

Секретарь закрыл папку, поклонился отдельно и вышел следом.

Миша так и не спросил, как его зовут.

Матвей Карлович Бремзе прибыл с пятью бухгалтерскими книгами под мышкой.

Книги он купил сам, на свои, накануне, ещё не будучи никуда назначенным. Первой записью в первой книге значилась стоимость пяти книг.

— Тридцать тысяч рублей, — сказал он, ставя их на стол одну на другую. — Это не деньги, ваше высочество. Это повод.

— Повод к чему?

— К беспорядку. — Он открыл верхнюю. — Единая сумма всегда расходуется на то, что случилось последним.

Дальше он объяснил, как будет. Текущий, проектный, научный, стратегический и чрезвычайный. Переброска между ними только записью, за подписью, с указанием причины, потому что причина, написанная на бумаге, обыкновенно оказывается глупее, чем та же причина, произнесённая вслух.

Против чрезвычайного кошелька он возражал по существу.