— Что вы не знаете, как это чинить.

Докучаев остановился.

— Кто вам сказал?

— Вы, — сказал Миша. — В четвёртой части. Вы пишете, что предлагаемые меры требуют проверки, и перечисляете шесть способов, и про пять из них пишете, что их пробовали в частных хозяйствах и что результаты противоречивы.

— Ага, — сказал Докучаев. — Читал, стало быть.

Он сел, и стул под ним скрипнул.

— Экспедиция у меня уже есть, — сказал он. — С августа. Лесной департамент, три участка: Каменная Степь в Бобровском уезде, Деркульский и Великоанадольский. Так что если вы приехали меня открывать, вы опоздали.

— Я приехал спросить, чего вам не хватает.

— Всего.

— Василий Васильевич, я тринадцатилетний мальчик с семьюдесятью тысячами в год, — сказал Миша. — «Всего» я вам не дам. Назовите три вещи.

Докучаев посмотрел на него внимательнее.

— Хорошо, — сказал он. — Три так три.

Он загнул палец.

— Первое. Годы. Не деньги — годы. Мне дали смету на четыре, а нужно на двадцать пять.

— Двадцать пять?

— Двадцать пять, — сказал Докучаев. — И это я вам говорю честно, а мог бы сказать пять, и вы бы дали.

Он подался вперёд.

— Понимаете, в чём штука? Я сажаю полосу леса. Через четыре года это прутики. Они ничего не задерживают, потому что им четыре года. Через двенадцать это лес, и вот тогда за ним начинает копиться снег, и вот тогда весной вода идёт не в овраг, а в землю. А чтобы узнать, помогло ли, нужен засушливый год. Засушливый год приходит раз в семь-восемь лет, и один такой год ничего не докажет, потому что засухи разные. Значит, надо два. Значит, двадцать пять.

— Второе?

— Второе — мерить. Каждый день, в одном месте, одним прибором, десять лет подряд. Дождь, снег, уровень воды в колодцах, влага в почве на четырёх глубинах. Скучнее этого дела нет, платить за него никто не хочет, потому что оно ничего не производит.

— Третье?

Докучаев помолчал.

— Третье вам не понравится, — сказал он.

— Мне сегодня уже говорили эту фразу, — сказал Миша. — Через раз оказывается самым дельным. Говорите.

— Право напечатать, что не вышло.

Он положил обе ладони на стол.

— Вот как оно бывает. Даёт мне ведомство деньги на посадку. Через пять лет я обязан отчитаться. Если я напишу, что посадка на суглинке не пошла и что мы угробили четыреста рублей, — мне на следующий год не дадут ничего, и правильно не дадут, потому что у них двадцать просителей и у всех вышло. Значит, я напишу, что пошла. И все пишут, что пошла. И через двадцать лет никто в России не знает, на каких почвах что растёт, хотя посадили на миллион.

Он откинулся.

— Мне нужно, чтобы за неудачу не отнимали деньги в тот же день. Вот и всё. Больше я ни о чём не прошу.

— Согласен, — сказал Миша.

Докучаев поднял брови.

— Что «согласен»?

— Печатайте отрицательный результат. Он оплачивается наравне с положительным. Более того — если за три года у вас не будет ни одного отрицательного, я вам перестану верить.

В комнате стало тихо.

— Вы это сейчас придумали? — спросил Докучаев.

— Нет, — сказал Миша. — Я это в августе напечатал про себя. У меня в уезде число больных выросло вдвое, потому что мы стали честно считать. Я напечатал, и меня за это ели три месяца.

Докучаев смотрел на него довольно долго.

— Слыхал, — сказал он. — Не знал, что это вы.

Ардалион Ипатьевич Кожухов появился через неделю и был совершенно счастлив.

Он владел девятьюстами десятинами в Бобровском уезде, приходился свойственником кому-то в губернском собрании и узнал о деле раньше, чем о нём узнали в Лесном департаменте.

— Дело святое, — говорил он, расхаживая. — Дело святое, ваше высочество, и я первый. Вы мне отпустите средства, я посажу, а через год приедете и увидите.

— Что увижу?

— Дубки, — сказал Кожухов с чувством. — Я вам их в ряд посажу, версты полторы, вдоль оврага. Красота будет неописуемая. И отчёт представлю: столько-то тысяч штук, столько-то десятин, столько-то издержано.

— И это будет доказательством чего?

Кожухов слегка сбился.

— Того, что посажено.

— Ардалион Ипатьевич, я и без вас знаю, что за деньги в России сажают деревья, — сказал Миша. — Я хочу знать, помогают ли они. Это разные сведения.

— Помогают, — сказал Кожухов твёрдо. — Всякому известно.

— Кому известно?

— Мне известно. У меня отец сажал. У меня земля превосходная.

Докучаев, сидевший всё это время боком и молчавший с усилием, наконец не выдержал.

— Земля у вас, Ардалион Ипатьевич, — сказал он, — суглинок на плотном горизонте, с выносом на южных склонах, и она у вас третий год родит хуже, чем в восемьдесят восьмом. Я в вашем уезде разрезы бил в позапрошлом году.

Кожухов надулся.

— Земля у меня превосходная.

— Василий Васильевич с ней говорил, — сказал Миша. — Она отрицает.

Условия он поставил три, и все три Кожухову не понравились.

Первое: рядом с обсаженной полосой остаётся необсаженная, той же длины, на том же склоне, той же земли. Её не трогают десять лет. Ничего не сажают, ничего не пашут иначе, ничего не улучшают.

— Как не трогают? — не понял Кожухов. — Это ж пропадёт зря.

— Это и есть работа, — сказал Докучаев. — Без неё вся посадка ничего не стоит. Через десять лет вы мне скажете, что на посаженной полосе урожай хорош. А я вас спрошу: по сравнению с чем? С прошлым годом? Так прошлый год был другой. С соседним уездом? Так там дожди другие. Мне нужна та же земля, тот же склон, тот же год и та же погода — и разница только в том, посажено или нет.

Второе: измерения ведут не работники Кожухова, а два человека Экспедиции, живущие на месте, и записи их принадлежат не Кожухову.

Третье было хуже всего.

— Показывать, — сказал Миша. — Дважды в год, в назначенные дни, на участок пускают всякого, кто придёт. Крестьян окрестных деревень — прежде всех.

Кожухов побагровел.

— Ко мне? В имение? Мужиков?

— На участок, — сказал Миша. — Не в дом.

— Ваше высочество, вы, простите, деревни не знаете. Пустишь одного — придут сто. Потопчут, поломают, растащат жерди.

— Ардалион Ипатьевич, если через десять лет окажется, что ваша полоса держит воду, а соседняя нет, — кто это должен увидеть?

— Учёные и увидят. Напечатают.

— Печатное они не прочтут, — сказал Миша. — А поле увидят. И через год начнут сажать сами, на своих десятинах, без всяких денег, потому что своими глазами. Ради этого всё и затевается. Иначе я оплачиваю вам полторы версты дубков и красивый отчёт, а этого добра в России и без меня достаточно.

Кожухов уехал думать и через месяц согласился, выторговав, чтобы дни показа назначались не в страду.

В Бобровский уезд поехали в конце мая, когда земля просохла настолько, чтобы копать.

Копали двое: студенты-практиканты, оба лет по двадцати трёх, оба в холщовых рубахах, оба к полудню чёрные до пояса. Одного звали Мошков, другого Ерёмин, и они за четыре часа выбросили из земли два аккуратных ямника в сажень глубиной.

Первый — на кожуховском поле, которое пахали лет сорок.

Второй — в двадцати саженях, у старой межи под курганом, где не пахали никогда, потому что курган считался нечистым местом и его обходили.

— Смотрите, — сказал Докучаев.

Он сидел на корточках у первой ямы, свесив ноги внутрь, и был совершенно счастлив.

Стенка была срезана начисто, лопатой, и по ней сверху вниз шли слои. Чёрный, потом бурый, потом жёлтый, а под ними что-то плотное и светлое.

— Чернозём, — сказал Докучаев, ведя ладонью. — Вот тут кончается. Меряйте.

Миша померил складным аршином. Одиннадцать вершков.

Вторую яму мерили молча.

Восемнадцать.

— Семь вершков, — сказал Докучаев. — За сорок лет. Это не смыло дождём, ваше высочество, это сдулось и сгорело. Распахали, оставили голым, ветер сверху, солнце сверху, снег зимой не держится, потому что задерживать нечем.