Николь с трудом сглотнула комок в горле.

Синтия натянуто, любезно улыбнулась и кивнула в сторону двери.

— Синтия, — сказала Николь, приоткрывая дверь ровно настолько, чтобы войти. Неро тут же просунул морду между её дрожащими коленями. — Гейба… Гейба нет дома. Он в Аспене.

— Я знаю, где находится мой сын, дорогая, — ответила Синтия, заходя внутрь.

Она поставила свою белую сумку Chanel с клапаном на консоль в прихожей и медленно огляделась, задержав взгляд на недопитом стакане холодного кофе, оставленном на нижней ступеньке лестницы, на джинсовых шортах, брошенных в прихожей, и на следах песка, земли и самого лета, тянувшихся по коридору — беспорядке, который Николь так и не убрала.

— Вам что-то нужно? Я…

— Ты отпустила свою помощницу? — спросила Синтия, проходя на кухню.

Она провела ухоженными пальцами с идеальным маникюром по мраморной столешнице кухонного острова с выразительными прожилками, а затем медленно окинула Николь взглядом с головы до ног.

Николь так и стояла на месте, прижимая книгу к животу и отчаянно жалея, что на ней нет ничего, кроме старого купальника и потёртой кепки с логотипом «Кардиналс». Она мечтала оказаться сейчас хоть в чёртовом зимнем комбинезоне на десять размеров больше. Лишь бы перестать чувствовать, как мать её мужа изучает каждый сантиметр её дома, каждый сантиметр её тела — каждую растяжку, каждый облупившийся ноготь, каждый секущийся кончик волос, — чтобы добавить всё это к своей десятилетней коллекции крошечных промахов Николь.

— Я как раз собиралась уходить. Я…

— Габриэль сказал, что фотографии моего внука есть только у тебя. Я хотела бы их увидеть.

Николь кивнула и подошла к письменному столику напротив кладовой. Склонившись над ним, она перебрала стопку писем, несколько списков покупок и пару случайных идей для подкаста, нацарапанных на старых чеках. Найдя конверт из клиники, она достала глянцевый чёрно-белый снимок и протянула его Синтии.

Та несколько секунд внимательно рассматривала изображение.

— Наконец-то ты станешь матерью, Николь. После всего, через что прошло твоё тело. Это очень волнительно.

— Да.

Синтия снова посмотрела на снимок, затем подняла взгляд.

— Ты не предложишь мне чаю?

Николь растерялась.

— Я… я не знала, что вы останетесь.

Она машинально подошла к электрическому чайнику и включила его.

— Это займёт всего минуту.

— Холодного, Николь. Сейчас август.

Николь замерла.

— У меня нет… Я…

— А если кто-нибудь заглянет?

— Ко мне никто не заглядывает.

Синтия усмехнулась, положила снимок УЗИ на столешницу и медленно подтолкнула его к Николь. Та невольно вздрогнула, когда фотография заскользила по мрамору.

— Мы обе знаем, что кое-кто сюда всё-таки заглядывает, дорогая. И это не мой сын.

Пульс Николь участился. Она потирала шею, а по коже быстро расползались горячие красные пятна.

— Зачем вы сюда пришли? Что вам от меня нужно?

Синтия слегка наклонила голову.

— Я пришла поговорить о моём внуке.

— Вам стоит поговорить об этом с Гейбом.

— Мой сын предан своей семье. Он понимает свою ответственность перед тобой и этим ребёнком. С ним мне больше нечего обсуждать. А вот ты, похоже, забыла, на что подписалась.

Николь вцепилась влажными ладонями в край барного стула и медленно глубоко вдохнула.

— Я подписалась на то, чтобы любить его. А все остальные игры, в которые играет ваша семья…

— Я разговаривала с твоей матерью, Николь.

— Что?

— Я просто взяла телефон и позвонила твоей матери. Она за тебя переживает. Говорит, что ты почти ей не звонишь, что ты…

— Мне тридцать два года! Зачем, ради всего святого, вы звонили моей матери?

— Потому что, — ответила Синтия, — У нас с твоей матерью гораздо больше общего, чем ты думаешь. Мы обе впервые стали матерями ещё до двадцати пяти лет. И это изменило нас. Мы научились ставить семью на первое место. Посвятили себя детям. Поняли, что наши мужья должны обеспечивать семью, а наша задача — удерживать её вместе. Именно так поступают хорошие матери, дорогая. — Синтия на мгновение замолчала и снова обвела взглядом дом. — Они превращают дом в настоящий домашний очаг.

— Вам пора уходить, — сказала Николь, когда чайник начал громко свистеть.

Синтия покачала головой, подошла и сама выключила его. Затем достала со шкафчика стакан, подняла его к свету и недовольно нахмурилась. Поставив его в переполненную раковину, она повернулась к Николь.

— Ты сама выбрала эту жизнь. В тот момент, когда вышла за него замуж.

— Я не выбирала такую жизнь.

— Нет, выбирала, — спокойно ответила Синтия. — Когда переехала в Калифорнию. Когда позволила ему платить за твоё жильё. Когда позволила ему возить тебя в Сен-Тропе, на Мальдивы, в Марокко. Когда позволила нам устроить вам эту свадьбу. Когда позволила нам купить вам этот дом. Когда решила бросить работу.

У Николь всё внутри полыхало.

— Всё было не так! Совсем, блядь, не так, и вы это прекрасно знаете!

— Конечно, именно так всё и было, дорогая. Ты была такой измученной. Так отчаянно пыталась всем что-то доказать. Мне было так тяжело смотреть на тебя. На вас обоих. Мой сын работал без остановки — и ради чего? Чтобы его жена надрывалась, недосыпала, теряла собственных детей… из-за работы, в которой вовсе не нуждалась? Ох, Николь. Я не думала, что тебе нужен ещё больший стресс. Не думала, что тебе стоит работать ещё дольше или дважды в месяц летать через всю страну. Не думала, что тебе нужно проводить вечера в USC, просиживая на каком-то бессмысленном курсе по договорному праву. Но я никогда не говорила тебе увольняться. Это решение приняла ты. И никто другой…

— Я хочу, чтобы вы ушли.

— Николь, — сказала Синтия. — Я рассчитываю, что к моменту рождения моего внука мой сын вернётся в этот дом. Что бы с тобой сейчас ни происходило, избавься от этого. И как можно скорее. Потому что, когда этот ребёнок наконец появится на свет, ты сама всё поймёшь. Что семья всегда на первом месте. Что мать ради своего ребёнка пойдёт на всё. Что…

— Вы меня не знаете, — перебила Николь. — И понятия не имеете, на что я готова или не готова ради своего ребёнка.

— Нет, знаю, Николь. — она подняла со столешницы снимок УЗИ. — Поэтому поверь мне, когда я говорю следующее. Чем раньше ты это поймёшь, тем лучше. Именно ты принимаешь решения. Именно у тебя на пальце обручальное кольцо. Все остальные женщины ничего не значат. Он вернётся домой к тебе. Только надеюсь, ты осознаешь это раньше, чем разрушишь свою семью. Потому что второго шанса на такую жизнь у тебя уже никогда не будет.

Николь закрыла глаза и крепко стиснула зубы.

— Убирайтесь из моего дома.

Синтия улыбнулась, затем направилась в прихожую, держа снимок УЗИ в руке. Она подняла сумку за золотую цепочку, положила ладонь на дверную ручку и обернулась к Николь.

— Это не твой дом, дорогая, — сказала она. — Думаю, к этому моменту ты уже должна была это понять.

Час спустя Николь уже стояла на крыльце дома Логана.

После ухода Синтии она написала ему, спросив, можно ли заехать, когда он вернётся домой после вечера с друзьями. Она знала, что он только-только прилетел обратно в город, но день у неё выдался просто дерьмовый. Через несколько минут он позвонил — убедиться, что с ней всё в порядке, уточнить, что его планы на вечер вообще-то проходят дома, напомнить, что она всегда желанная гостья, и посоветовать заранее потренировать закатывание глаз… потому что сегодня проходила их партия в Dungeons & Dragons, и на этот раз у него дома.

Поэтому Николь — с порхающими бабочками в животе и слишком быстро бьющимся сердцем — глубоко вдохнула, расслабила плечи и нажала на дверной звонок. Впрочем, это была чистая формальность. Дверь у Логана уже была широко распахнута, а через москитную сетку доносились смех, скрежет отодвигаемых стульев и именно такая музыка, какую включают, когда собираются всерьёз спорить о вымышленных мечах и запасах ветчины. Через мгновение Логан — запрокинув голову назад, чтобы крикнуть в сторону шумной гостиной: «Может, Хосе стоит перестать быть таким помешанным на лечении, а?» — прошел по коридору в джинсах и высоких носках, с бутылкой пива в руке. Он распахнул москитную дверь ногой и широко улыбнулся. Что-то тёплое и лёгкое разлилось у Николь в груди.