Один…

Два…

Три…

Кэссиди просто лежала там, в наушниках, закинув босые ноги на подлокотник льняного двухместного диванчика Николь; Неро наполовину спал у нее на коленях. Ее растрепанные светлые волосы, загорелые ноги и очень хорошенькое лицо — теперь всё это застыло.

— Я, эм… — Кэссиди выдернула из ушей громко играющие наушники. — Мне нездоровилось, я просто прилегла, я…

Николь кивнула. Она просто кивнула, глядя на эту девушку и невольно представляя её тёплые, влажные губы повсюду — на губах Гейба, ушах, шее, горле и…

— Я пойду, — сказала Кэссиди, натягивая задравшуюся футболку на свой идеальный плоский живот, а затем бросилась вниз по лестнице — одна длинная нога за другой — пока наконец не исчезла.

Как будто это что-то меняло. Будто хоть что-нибудь теперь могло остановить последние десять лет от полного распада.

Николь до сих пор видела его таким, каким он был тогда: метр девяносто с лишним, в нелепом жилете Patagonia, флиртующим с её соседкой по квартире в той дешёвой забегаловке на Уэйверли. Он поймал её взгляд именно в тот момент, когда она закатила глаза, и улыбнулся ей через весь тесный кирпичный подвал без окон — между ними лежал настоящий океан бильярдных столов, едва совершеннолетних студентов и разбавленного Blue Moon. Он рассёк этот океан так, словно его вовсе не существовало.

И она видела только его.

То, как он смотрел на нее прямо перед их первым поцелуем — его руки под ее платьем в грязном туалете Kmart на Астор-Плейс, посреди дня, который она собиралась посвятить подготовке к экзаменам. Между их переплетёнными ногами стояла забытая корзинка, доверху набитая пасхальными сладостями со скидкой. В первую неделю он трахал её, наверное, раз двадцать, а то и тридцать. У Николь была сессия, и всякий раз, когда она умоляла дать ей немного времени на учёбу, он хмурился… а потом вместо этого опускался между её ног.

То, как он ухмылялся, когда спустя два месяца отношений они впервые подъехали к дому его родителей — трёхэтажному особняку из кремовой штукатурки, с испанской черепицей и коваными перилами, возвышавшемуся на вершине холма Манхэттен-Бич. Это был самый холодный дом, в который Николь когда-либо входила. Но в старой спальне Гейба существовали только они двое: делили тарелку начос из микроволновки, смотрели «Офис» под одним одеялом, а потом трахались как одержимые, пока наконец не засыпали.

Все это — чушь собачья.

Все это — ложь.

Гейб знал каждый сантиметр её тела. А она его совершенно не знала. И Николь — вся состоящая из осколков, крупиц и разбитых частей — просто стояла там, замерев на вершине лестницы, под издевательскими взглядами тех огромных черно-белых свадебных фотографий, которые она годами умоляла его повесить.

«Какая же ты идиотка, — шептали они. — Безработная, бесплодная, жалкая пустышка».

Она перевернула весь его шкаф.

Разнесла его кабинет.

Запустила его теннисной ракеткой в гребной тренажёр.

А потом села на крыльцо их первого дома, согнулась пополам и стала ждать его.

Просто сидела и считала каждую машину, медленно проезжавшую мимо.

Белый Audi SUV.

Серебристый Range Rover.

Ещё один Audi — хэтчбек цвета шампанского.

И наконец Tesla.

Чёрная Model S, с визгом свернувшая на подъездную дорожку почти по диагонали.

— Николь, клянусь, ничего не было!

— Что бы она тебе ни сказала — это неправда!

— Что бы ты сейчас ни думала, всё совсем не так!

Николь просто сидела безжизненно, слушая, как её муж врёт ей.

Ему это давалось так легко, правда?

Он словно был рождён для этого.

Для лжи.

Каждая новая ложь звучала отчаяннее предыдущей.

— Она хочет устроиться работать в финансы! Я сказал, что помогу ей!

— Она помешалась на мне! Пожалуйста, дай мне всё объяснить!

— Она просто пытается нас рассорить! Говорю тебе, она, блядь, ненормальная!

Это было странно.

Почти как выйти из собственного тела.

Смотреть, как мужчина, которого она любила с двадцати двух лет, голыми руками вырывает ей внутренности.

Но он был настоящим мастером.

Он продолжал говорить, ходить взад-вперёд, умолять и лгать, пока внутри неё не осталось совсем ничего.

Пока не выпотрошил её окончательно.

Это не мог быть Гейб.

Не тот самый Гейб, за которого она вышла замуж.

Разве не он держал её за руку? Его пальцы крепко сжимали её ладонь во время первого выскабливания после замершей беременности, когда Николь, всё ещё в шоке, включила музыку в наушниках на полную громкость, чтобы не слышать, как их крошечного малыша — всего лишь комочек клеток, чей первый день рождения она уже начала планировать, — извлекают из её бесполезного тела щипцами. Или ложкой. Разве не он положил свою чёрную банковскую карту на столешницу из светлого кварца в агентстве суррогатного материнства, пока Николь, похожая на призрака, прижимала к груди толстую папку с анкетами женщин, готовых выносить их ребёнка? Разве не он обещал, что они будут пытаться столько, сколько понадобится? Что всё равно выбрал бы её, даже если бы ещё в тот четверг, в том баре, знал: впереди их ждёт главная война всей их жизни?

Николь больше не понимала, что было настоящим.

Но эти воспоминания были настоящими.

Она прожила их.

Они прожили их вместе.

И всё же…

Почему-то всё это оказалось ничем.

Почему-то она стала всего лишь ещё одной ничего не подозревавшей женой.

И поэтому Николь, глядя на него и слушая его ложь, не смогла даже спросить:

«Как давно?»

«Сколько раз?»

«Со сколькими женщинами?»

«Ты говоришь им, что между нами всё кончено?»

«Ты не снимаешь обручальное кольцо, когда трахаешь их?»

«Им это нравится?»

«Тебе это нравится?»

«Твои друзья знают?»

«Кайл знает?»

«Все знают?»

Всё, что ей удалось выдавить из себя, было только одно:

— Как ты мог?

Её слова — тихие, надломленные, почти шёпотом — повисли в воздухе, словно целую вечность.

Руки Гейба были в карманах.

Его взгляд был устремлён в землю.

Он знал.

Она знала.

Представление закончилось.

— Мне так жаль, — сказал он.

И Николь, не понимая, что делать дальше, просто сидела на крыльце своего дома, словно сошедшего с открытки, закрыла лицо руками и позволила первому летнему солнцу поджарить её разбитое сердце, как яйцо на раскалённой сковороде.

— Мари! Открой! — спустя несколько минут Николь уже колотила в дверь квартиры в центре Манхэттен-Бич, а по её лицу ручьём текли слёзы.

— Мари, пожалуйста!

Дверь распахнулась. На пороге стояла Мариана — кареглазая брюнетка на несколько лет старше Николь — в салатовой юбке-карандаш. Туфли она держала в руках, а на лице застыла паника.

— Ник? Что случилось? Я только что пришла. Ты мне звонила?

— Нет, это… Это Гейб.

— Гейб? Что произошло? Он в порядке?

— Да. Нет. Я… — Николь, дрожа, глубоко вдохнула. — Он изменяет мне. Он трахнул девушку, которая выгуливает нашу собаку. И бог знает кого ещё.

— Господи, Николь. Боже мой. — Мари обняла её за плечи и распахнула дверь шире. — Заходи, ладно? Проходи.

Николь тихо всхлипнула. Мари отвела её к большому модульному дивану нежно-розового цвета, где следующие полчаса Николь пролежала, свернувшись клубком и окончательно разваливаясь на части. Она размазывала сопли по кашемировому пледу. Судорожно сжимала в руках латунный предмет искусства. Будто проваливалась в щели между диванными подушками. И наконец перевернулась на спину и посмотрела на Мари, которая всё это время сидела у её ног, говоря именно те слова, которые были нужны.

— Это моя вина? — спросила Николь.

— Что? Нет!

Николь снова вжалась в диван, перебирая в памяти всю историю своих отношений с Гейбом. Последние несколько лет вдруг обрели пугающую чёткость: натянутые улыбки. Ночные ссоры. И то, что иногда, возвращаясь домой после ужина, свидания или чёртовой поездки в Париж, они переступали порог своего большого красивого дома, и Николь в ту же секунду, совершенно непроизвольно, замолкала.