— Я совершенно точно тебя загуглю, — сказала она, собрав вилкой остатки крема с тарелки и слизнув их. — Кстати, тебе понравилось? В Мичигане?

— Очень. Лучшие четыре года моей жизни. Холодрыга там, правда, адская. А что?

— Моего младшего брата приняли в бизнес-школу там. Кажется, он собирается поступать.

— Дай ему мой номер, — сказал Логан. — Я знаю кучу людей в Анн-Арборе. И у меня есть несколько друзей, которые тоже получали там MBA. Сейчас большинство из них живут в Чикаго. Но мы до сих пор раз или два в год возвращаемся туда на футбольные матчи и всё такое.

Николь кивнула. Логан улыбнулся. А потом, когда им снова подлили кофе, они проговорили ещё час — почти два. О Сент-Луисе и Сиэтле, о профессиях, о которых когда-то мечтали, о городах, в которых успели побывать, и о миллионе причин, по которым, по мнению Логана, моркови, грецким орехам и изюму совершенно не место в десертах. И это несмотря на то, что почти весь её кусок торта съел именно он, а потом ещё четыре раза спросил Николь, не хочет ли она добавки. А когда стало уже слишком поздно продолжать, когда у Николь от смеха разболелся живот, у Логана охрип голос от того, что он без остановки болтал, когда снег намело уже почти по щиколотку, а вокруг не осталось ни души, они решили, что пора заканчивать вечер. Логан оплатил счёт, двери закусочной снова мелодично звякнули, и они шагнули обратно в метель. Нью-Йорк превратился в снежный шар — белый, медленный и такой маленький, что, казалось, его можно удержать в ладонях. Логану удалось поймать такси. Они сели на заднее сиденье, и Николь сама не понимала почему, но ей вдруг захотелось заплакать.

Они молчали.

Они вышли из такси и вошли в вестибюль отеля, стуча зубами от холода, с раскрасневшимися носами. Быстро заскочили в лифт, двери которого открывались слишком быстро и закрывались слишком медленно.

— Какой этаж? — спросил Логан.

Николь стояла в глубине кабины, пряча заледеневшие пальцы в карманах пальто. Сердце колотилось. Почему у неё так колотилось сердце?

— Седьмой, пожалуйста.

Логан сглотнул и нажал кнопку.

— Мне тоже, — сказал он.

Николь кивнула. Снег таял на её ботинках. На рабочей сумке появилась новая потёртость. Разрешение на эксплуатацию лифта нужно будет продлить в следующем месяце. Цифры на маленьком чёрном дисплее сменились с пяти на шесть, а затем, наконец, на семь.

Двери разъехались.

Николь выдохнула.

Логан, не сводя взгляда с коридора, жестом пропустил её вперёд, а затем пошёл следом, в нескольких шагах позади. Эти пятьдесят футов до её номера показались вечностью — времени хватило бы, чтобы пересчитать каждое волокно ковра, каждое настенное бра и каждую наносекунду, которая тянулась мучительно медленно. Но в конце концов они остановились у двери её номера.

— Ну вот, я пришла, — сказала она.

— Да, пришла, — ответил он.

Она сжала губы, достала ключ-карту и почти ожидала, что та начнёт капризничать, что придётся вставлять её снова и снова, но всё оказалось до смешного просто. Одно короткое движение — и индикатор вспыхнул зелёным. Она сглотнула и приоткрыла дверь.

— Ну… спокойной ночи, — сказала она. — И ещё раз спасибо за вредную еду.

— Это меньшее, что я мог сделать. Нет ничего хуже дня рождения, который приходится отмечать в командировке.

— Вообще-то это был самый приятный вечер за последние несколько месяцев.

Он на мгновение закрыл глаза, потом улыбнулся.

— Тогда я рад. Правда рад, что мы всё-таки это сделали.

Николь кивнула. И уже собиралась отвернуться и войти в свой холодный, безупречно чистый номер, но вдруг снова повернулась к нему. Пульс бешено стучал. Лопатки упирались в приоткрытую дверь.

— С тобой всё в порядке, — сказала она. — Просто… на всякий случай хочу, чтобы ты знал: любая девушка была бы счастлива быть с тобой. Тебе не нужно ничего в себе менять.

Логан застыл, не сводя с неё глаз.

А спустя секунду усмехнулся.

Он прислонился к дверному косяку, покачал головой и провёл рукой по волосам.

— Можешь передать это всем своим горячим подругам?

Николь рассмеялась.

Он тоже.

И что-то внутри неё — в груди? между рёбрами? — болезненно потянулось, заныло.

Она вдохнула.

Он тоже.

Он закусил губу.

Она тоже.

Она подалась вперёд на дюйм.

Почему — она и сама не знала.

Это просто случилось.

Но затем вперёд подался и он.

Его руки обхватывали дверной косяк. Напряжённые. Стиснутые. Будто приросшие к дереву.

И тогда она снова увидела это выражение.

Теперь ещё отчётливее, чем когда-либо прежде.

Странное. Глубокое. Совершенно недвусмысленное.

Она рассматривала его.

Тёплые карие глаза.

Веснушки на переносице.

То, как легко и естественно его губы складывались в улыбку.

Каким спокойным, свободным и живым он казался.

Как приятно было заставлять его смеяться.

Каким тихим, простым и крошечным становился весь мир, когда они оставались одни.

Когда существовали только они двое.

— Логан, я…

— Уже… очень поздно, — сказал он.

Он отпустил дверной косяк и снова посмотрел на неё.

Теперь иначе.

Теперь — уже из реального мира.

— Увидимся утром. С днём рождения.

Когда он уходил, его пальцы крепко сжимали шею сзади, а голова была запрокинута к потолку. Она слышала, как он тяжело выдохнул.

Он не обернулся.

И не увидел, как Николь так и стояла в дверях, провожая его взглядом.

— Николь? — Логан застыл на верхней ступеньке крыльца. Рабочая сумка свисала с его плеча. Ключи звенели в руке. Нога повисла в воздухе. Был вечер вторника в Лос-Анджелесе. — Что ты здесь делаешь? Я думал, твой рейс будет только в…

Она поцеловала его.

Она схватила его за подбородок и поцеловала так крепко, что его голова дернулась назад, дыхание перехватило, а руки сначала упали по швам, но затем мягко, уверенно поползли вверх по ее горячим, тяжело вздымающимся ребрам.

— Я готова, — сказала она, кровь шумела в ее теле, сердце бешено колотилось в самом горле. Потянув его за воротник футболки, она шаг за шагом пятилась вместе с ним, пока не прижалась спиной к его входной двери, затем прижала дрожащие ладони к его вздымающейся груди и уткнулась своим лбом в его. Закат кружился вокруг них. — Я не хочу ждать больше ни секунды. Я не…

— Хорошо, — сказал он.

— Хорошо? — Николь уставилась на него. Ее пульс теперь колотил как молот. Она ожидала сопротивления. Ожидала споров. Ожидала, по меньшей мере, что он нальет ей чего-нибудь покрепче. — Правда? Сейчас? Вот прямо сейчас?

— Да, — сказал он, глубоко вздохнув, а затем повернул ключ в дверном замке, запер за ними дверь и понес ее вверх по лестнице, в свою спальню. Одной рукой он включил торшер, затем опустил ее на пол в нескольких шагах от края своей незаправленной постели и снова поцеловал. Стены завертелись. — Прямо сейчас.

Она сглотнула, кивая, пытаясь взять себя в руки, пытаясь разглядеть что-то сквозь туман в глазах. Потеряв дар речи, она как могла осматривала комнату размытыми, тускло освещенными фрагментами: здесь корзина с не разобранным бельем, там муравьиная ферма на стопке журналов. Он заталкивал полуоткрытый чемодан в шкаф, разглаживал помятые трикотажные простыни, а затем пинком отправлял все остальное прямо под кровать. С ухмылкой он скинул кроссовки и обвил руками ее шею.

— Извини за беспорядок, — сказал он. — Я не ждал тебя здесь до этих выходных. Я бы разобрал вещи. Заправил бы постель.

— Нет, все… все идеально, — ответила она. — Мне здесь нравится. Нравится весь твой хлам. Тебе это идет.

Он рассмеялся ей в шею; его губы были влажными. Его пальцы едва касались краев ее платья-рубашки — тонкого, льняного, уже расстегнутого до самой груди — как раз там, где его мягкий, короткий подол скользил по ее бедрам. Он начал подтягивать ткань вверх по ее бедрам — едва заметно, медленно, нежно, пока в горле у Николь не пересохло, а кончики его пальцев не стали казаться перышками на ее покалывающей коже. Ее рот наполнился влагой, а в животе сладко потянуло.