— Что случилось? — спросил Логан, подходя на шаг ближе. — Ты в порядке?

Она закрыла глаза и попыталась заговорить.

— Я… Кажется, нет.

Он положил руку ей на плечо. Николь почти ничего не почувствовала. Она вообще почти ничего не чувствовала — кроме раздирающей, выкручивающей боли, которая пронзала её где-то глубоко в животе и уходила прямо между ног. Он положил на её плечо вторую руку. Его встревоженное лицо расплывалось перед глазами. Коридор казался одновременно ярким, тусклым и неразличимым. Последние десять минут были сюрреалистичными. Всё это утро — ненастоящим.

Этого не происходило.

Десять месяцев ожидания. Две недели счастья.

И теперь — это.

— Пожалуйста, скажи, что происходит, — сказал он.

— Я…

Она схватилась за живот и согнулась от боли. Непроизвольный спазм заставил её зажмуриться, стиснуть зубы и без всякого предупреждения согнуть тело пополам. Когда приступ закончился, скомканные бумажные полотенца, которые она засунула в трусы, пропитались новой кровью — той самой, о которой она уже и так знала.

— Николь, — сказал он, и в его глазах читалась паника. Лоб исказился тревогой. — Ты должна поговорить со мной.

— Я беременна, — сказала она.

Он на секунду закрыл глаза, затем кивнул.

— Хорошо. А что происходит сейчас?

Ещё один спазм — глубокий, горячий, мучительный. Николь сморщилась и снова прижала руки к животу. Будто теперь это могло что-то изменить.

— У меня кровотечение, — сказала она. — Оно только началось. И я не могу его остановить.

— Ты говорила со своим врачом? Гейб уже едет?

Николь снова болезненно поморщилась.

— Не могу до него дозвониться. Кажется, он на совещании.

— До врача? Или до Гейба?

Николь обхватила себя руками за локти.

— До Гейба.

— Хорошо, — сказал он, доставая телефон. — Хочешь, я позвоню Мари? Она сможет приехать за тобой.

— Она готовится к поездке в Нью-Йорк, она…

— Я сам полечу в Нью-Йорк, — сказал Логан.

Николь покачала головой.

— Это безумие. Я сама могу доехать. Гейб скоро перезвонит. Всё нормально.

— Мне всё равно нужно лететь на следующей неделе, — сказал он, быстро листая что-то в телефоне и поднося его к уху. Он нервно расхаживал на месте, не сводя глаз с Николь, которая едва слышала гудки. — Заодно разберусь с этим сейчас.

— Нет, правда, я…

— Привет, — сказал он в трубку.

Он прислонился к стене, закинув руку за шею. Таким серьёзным она его ещё никогда не видела.

— Планы изменились. Можешь всё-таки приехать в офис? Николь нужна твоя помощь. Это… эм… не по работе.

Он покачал головой, пока приглушённый, едва различимый голос Мари что-то отвечал ему.

— Ничего страшного. Пришли мне расписание, и я найду рейс, хорошо? Я всё посмотрю, а ты полетишь на следующей неделе и встретишься с моими тремя лучшими кандидатами. Я тебе доверяю.

Они обменялись ещё несколькими фразами, после чего Логан убрал телефон и проводил Николь по коридору, в лифт, через холл и к открытому переходу между зданиями. Они молча сели на бордюр парковки. Навес над ними — недостроенная бетонная плита, державшаяся на двух гладких стальных колоннах, — укрывал их от холодного, совсем не кинематографичного дождя. Серые, усталые, растерянные капли падали на выцветший асфальт так, словно уже сдались. Словно и сами понимали, что этому городу они не подходят. Словно им было уже всё равно, стекать ли по наклону, собираться в лужицы или растекаться по лужам.

Николь ещё несколько раз попыталась дозвониться до Гейба.

Логан тем временем бронировал билет в телефоне.

— Мари скоро будет здесь, — сказал он. — Тебе что-нибудь нужно? Может, подождём внутри?

Николь покачала головой. Они просто сидели молча и смотрели на странный, мутный дождь.

— Ты не обязан был всё это делать.

— Правда, ничего страшного, — ответил он. — Мари будет рядом, если вдруг понадобится. А Нью-Йорк — это даже неплохо. Куплю огромный брецель. Схожу в Olive Garden на Таймс-сквер. Может, останусь на выходные и уговорю кузена сходить со мной в магазин M&M’s Experience. Я всегда стараюсь впихнуть немного культуры в поездку, когда приезжаю в город. Сама понимаешь.

Николь рассмеялась сквозь горячие слёзы.

— Спасибо, — сказала она.

Он кивнул, нервно переплетая пальцы.

— Очень надеюсь, что всё будет хорошо.

— Не будет, — тихо сказала Николь, не отрывая взгляда от земли.

Она и сама не понимала, зачем это сказала. Ему. Вообще кому-либо. Просто ей нужно было произнести это вслух.

— Медсестра, с которой я разговаривала, сказала успокоиться. Что, возможно, это ничего не значит. Что мне нужно просто полежать с поднятыми ногами и приехать сдать кровь. Но я знаю своё тело. И это не пустяк. Всё кончено. Я это чувствую.

После этих слов Николь закрыла лицо руками. Несколько минут они сидели молча. Когда Логан наконец глубоко выдохнул, она посмотрела на него. Он всё это время смотрел прямо на неё. В его лице смешались боль и доброта.

— Мне очень жаль, — сказал он.

Она пожала плечами и вытерла нос рукавом кардигана. А ведь он оказался куда взрослее, чем она всегда думала. И, как вдруг поняла Николь, в нём была целая сторона, которую ей уже никогда не узнать по-настоящему. Они познакомились пару лет назад — здесь же, в кофейне через парковку. Тогда он болтал по телефону о Dungeons & Dragons, рубашка была выпущена поверх брюк, и она мгновенно дорисовала всё остальное сама. В тот момент ей казалось, что она совершенно точно знает, кто он такой.

Но она ошибалась, не так ли?

С ней такое случалось.

Она слишком быстро делала выводы.

Неправильно судила людей.

С Гейбом так и произошло. Она составила о нём первое впечатление, заперла его в тесную коробку собственных представлений, а потом влюбилась в человека, которого сама же увидела разрывающим эту коробку изнутри и выбирающимся наружу.

— И мне тоже жаль, — сказала она, и на её покрасневшем лице появилась едва заметная улыбка. — Похоже, на этой неделе тебе всё-таки придётся работать. А я знаю, как сильно ты это ненавидишь.

Он покосился на неё и тихо рассмеялся.

— Худший день в твоей жизни, а ты всё равно не можешь перестать надо мной издеваться?

— Что поделать, — сказала она. — Подкалывать тебя — моё любимое занятие.

Около полудня в понедельник Николь расправила плечи, открыла дверь в свой пустующий кабинет, коснулась указательными пальцами прохладного пластика выключателя и включила свет.

Она едва узнала это место.

Всего за несколько недель всё в комнате словно покрылось какой-то чужой, размытой дымкой. Каждый её уголок теперь казался далёким и незнакомым. Широкие дубовые доски пола, скрытые под бесцветным ковром с кистями. Полки вдоль задней стены, заставленные книгами по самопомощи из серии «мне жаль, что вы не можете забеременеть», аккуратно расставленными по алфавиту — в нежно-розовых, голубых и зелёных обложках. Светлый клён её письменного стола, на котором всё ещё лежали с десяток цветных стикеров, несколько аккуратных стопок карточек для заметок и один незаконченный сценарий, оставленный собирать пыль.

Николь провела пальцами по верхнему листу.

Она пробежалась взглядом ещё по нескольким строкам, ведя указательным пальцем по репликам, которые больше не казались её собственными. Да, она их написала. Она вдохнула в них жизнь. Но теперь они ничего не значили. Каждое слово оказалось притворством. Доказательством — для всего мира и для самой себя, — что нет ничего важнее материнства. Неделя за неделей она превращала всю эту боль и разочарование в историю, которая теперь, когда она смотрела на неё свежим взглядом, всё больше напоминала броню.

Она коротко и резко вскрикнула, затем скомкала весь сценарий и швырнула его в мусорное ведро.