А потом, когда это неожиданно принесло облегчение, уже не смогла остановиться.

Она разнесла кабинет.

Графики инъекций.

Контент-планы для социальных сетей.

Книги, объяснявшие, что ей есть, как спать и когда трахаться.

Фотографию в рамке, где они с Гейбом, раскрасневшиеся от холода, целуются на обледенелой брусчатке возле своей квартиры в Нью-Йорке — спустя несколько месяцев после того, как она поняла, насколько ошибалась на его счёт. Что в глубине души он действительно хороший человек. И что она никогда его не отпустит.

Она выбросила всё.

Это было быстро.

Это было легко.

А когда всё закончилось — когда кабинет наконец избавился от своих призраков, — Николь раздвинула шторы, впуская в комнату полуденное солнце сквозь стеклянные двери, и взяла телефон.

— Я сама хотела позвонить тебе раньше! — сказала Валери, пока вокруг её веснушчатого лица клубился пар. — Но потом включила мальчикам фильм, потом сама уснула, а потом начала пришивать эти маленькие именные бирки ко всем этим крошечным футболкам…

Николь, расхаживая по кабинету, улыбнулась.

— Понимаю. Если честно, меня тоже очень успокаивает всё, что связано с наклейками и подписями.

Валери рассмеялась, и разговор продолжился, несмотря на тугой узел в животе Николь.

Как бы ей ни хотелось, она не могла просто взять и выпалить свой вопрос.

В конце концов, её отношения с Валери были другими.

По своей природе очень уязвимыми.

Непростыми, неравными и, вполне возможно, временными.

Сколько раз Николь читала на тех интернет-форумах истории о том, как будущая мама и суррогатная мать сначала становились лучшими подругами? Как две взрослые женщины вдруг оказывались связанными этим странным, новым сестринством, построенным на договоре? Каждая из них так старалась угодить другой. Так хотела сыграть свою роль правильно.

И сколько раз потом она видела, как эта связь рассыпалась?

В конце концов, беременность — это долго.

Чувства, которые поначалу вас объединяли, — восторг, материнский инстинкт, желание выложить милую фотографию в Инстаграм, — постепенно становились куда сложнее. Рано или поздно наружу выходил стресс. Паника. Пережитые травмы. Ревность. Чувство собственной несостоятельности. Все те огромные, уродливые эмоции, которые вы клялись не впускать в этот светлый путь к материнству, всё равно прорывались наружу. То, что однажды свело тебя с суррогатной матерью, — мечта об идеальном ребёнке, который наконец исцелит твоё разбитое сердце, — теперь жило внутри неё. И все эти девять месяцев именно она должна была беречь его, заботиться о нём, помнить, что нельзя есть салат коулслоу, простоявший при комнатной температуре, кататься на американских горках или сидеть в гидромассажной ванне, полной бактерий. К моменту родов такое давление становилось непосильным для любой женщины — по обе стороны этого соглашения.

Поэтому Николь была вежливой. Доброй.

Она спросила, чем сегодня занимаются мальчики. Как дела у мужа Валери в Японии. Помогает ли лекарство, которое доктор Ахтар выписал Валери от утренней тошноты.

И только когда больше не осталось ни советов о зелёных смузи, ни новых трендов по организации дома, когда больше не осталось способов доказать, что она хороший человек, что Валери для неё — гораздо больше, чем просто женщина, вынашивающая ребёнка, что между ними действительно есть что-то настоящее, беспокойные шаги Николь наконец остановились.

Она вытерла вспотевшие ладони о футболку и постаралась, чтобы голос звучал ровно.

— Если у тебя есть несколько минут… я хотела поговорить с тобой о своём подкасте.

— О… Конечно, — сказала Валери, заходя на кухню и принимаясь готовить свой привычный полдник из солёных крекеров. На заднем плане её сыновья успели развязать настоящую войну из-за одной-единственной молодой морковки. Судя по всему, Валери это совершенно не беспокоило. — Знаешь, я давно хотела спросить тебя об этом. Но подумала, что после всего, что произошло, ты, наверное, больше не собираешься заниматься подкастом. Мне даже неловко было поднимать эту тему.

— Я тоже какое-то время так думала. Но потом… ну… я снова начала общаться со старым другом. Мы очень много говорили о подкасте. И я поняла, насколько сильно по нему скучаю. И что не хочу просто дать ему умереть.

Валери кивнула, осторожно откусывая край крекера, пока Николь продолжала:

— Но я хочу, чтобы теперь он был другим. Я хочу говорить о материнстве так, как мы с тобой всегда об этом говорим, если ты понимаешь, о чём я. По-настоящему честно. О том, что никаких гарантий нет. Что всё это бывает страшным, некрасивым. О попытках стать матерью, о решении отказаться от этого, о самом материнстве, о потерях. О том, что почти ничего из этого мы не можем контролировать. И что для каждой женщины всё складывается совершенно по-разному.

Теперь Николь уже ходила кругами. Быстрыми.

— И я подумала… Только, пожалуйста, не чувствуй себя обязанной соглашаться и не думай, что должна ответить прямо сейчас… Может быть, ты бы хотела делать его вместе со мной? Стать соведущей? Ты совершенно спокойно можешь отказаться. Я знаю, что ты очень занята. И к тому же беременна. Но мне кажется, ты подошла бы идеально. Просто ты и я. Рассказываем истории. Разговариваем с другими женщинами, которые пережили что-то, что изменило их навсегда. Которые прошли через ад и вернулись обратно.

Лицо Валери просияло.

— Ничего себе… Я даже не знаю, что сказать. Ты правда уверена, что я подхожу? Я ведь не писательница, не книжный человек… Не знаю, получится ли у меня.

— Ты серьёзно? — к этому моменту Николь, наверное, уже прошла тысяч десять шагов. Большую часть на одном месте. — Ты один из самых интересных людей, которых я когда-либо встречала. Ты замечательная мама. У тебя огромное сердце, и ты такая искренняя, тёплая, открытая. Может, ты сама этого не понимаешь, но я знала это ещё в день нашего знакомства. Ты умеешь рассказывать истории. И делаешь это потрясающе.

Валери засияла. Николь тоже улыбалась. А потом Валери — теперь уже сама расхаживая по комнате — начала засыпать её вопросами. Как они будут записываться? Сколько времени это займёт? Как быть с разницей во времени? Как выбирать гостей? Темы? А вдруг у неё ужасный голос для радио? Они обсудили всё — взволнованно, с восторгом, — пока Валери ловко разнимала разворачивающуюся за её спиной Битву за Последнюю Морковку.

— А что насчёт всей этой техники? — спросила Валери, плюхнувшись на диван после того, как отправила сыновей по комнатам спокойно рассматривать книжки до тех пор, пока не прозвенят их трёхминутные таймеры. — Я у себя на телефоне фотографию нормально обрезать не могу.

— На самом деле всё не так сложно, как кажется. Я сама научилась записывать выпуски, монтировать — вообще всему. Маркетингом и соцсетями тоже занималась сама. Когда разберёшься, это даже становится очень увлекательно. Но даже если у тебя будет время только на запись, этого уже достаточно. Всё остальное я возьму на себя.

Валери кивнула.

— А мне что-нибудь понадобится? Кроме ноутбука?

— Ой! — Николь метнулась к столу, поспешно отсоединяя микрофон и пару студийных наушников. — У меня же почти всё в двух экземплярах осталось с тех времён! Я могу отправить тебе всё это почтой! Или вообще сама прилететь, если ты захочешь. Я просто ужасно воодушевлена. Мы можем сначала просто попробовать — тебе не нужно сразу ни на что соглашаться. Может, начнём с твоей истории? Посмотрим, понравится ли тебе. Посмотрим, как мы звучим вместе.

— Боже мой! Да! Приезжай! — Валери так широко улыбнулась, что Николь едва не расплакалась. — Через неделю, двадцать второго числа, у нас начинается учебный год. Я ещё сверюсь с календарём, но приезжай! Поживи у нас. И оставайся до УЗИ, хорошо? В ближайшие несколько дней, пока мальчики спят или смотрят свои мультики, я ещё смогу выкроить немного времени для работы. Но как только начнётся школа, я вся в твоём распоряжении. Ну… по будням, с половины десятого до двух пятнадцати.