— Я везу Валери на обед, — сказала она. — А потом поеду домой. Пожалуйста, не звони мне. Не пиши. И не приходи домой. Я серьёзно. Всё кончено.

— Ник…

— Поезжай в Колорадо, — сказала она. — Разберись со своей жизнью. Увидимся на десятинедельном УЗИ.

Гейб медленно опустился обратно на бордюр, а Николь села в машину Валери и закрыла лицо руками. Он поднял с земли какой-то неровный камень, лежавший у его ног, зажмурился, а затем бездумно, одним точным броском, швырнул его через затопленную парковку. Потом открыл глаза и проследил за его полётом. Камень упал через несколько пустых рядов машин в тёмную лужу, разлившуюся после очередного безжалостного летнего ливня. И пока Николь уезжала, он смотрел, как круги на воде расходятся всё дальше… и дальше… и дальше.

Николь провела первую половину полета, прислонившись к иллюминатору и украдкой вытирая тихие слезы с усталых глаз. А потом, где-то над Континентальным водоразделом, когда за окном мир превратился в холодную бескрайнюю сапфировую гладь, а весь гудящий самолет уже крепко спал, Николь достала телефон и сделала то, что у нее получалось лучше всего. Она составила список. Она придумала план.

Ей нужно было позвонить адвокату, которого посоветовала Мари. Нужно было попросить Мари очистить ее спальню дымом шалфея. А заодно купить новый датчик дыма. Нужно было научиться делать сердечно-легочную реанимацию, узнать, как крепить мебель к стене, и выяснить, рекомендуют ли в этом году раннее знакомство детей с арахисовой пастой или, наоборот, не советуют. Нужно было разобраться с искусственным вскармливанием и понять, не окажется ли предложение Валери сцеживать и отправлять грудное молоко большей головной болью для всех, чем реальной помощью.

Ей нужно было подумать о деньгах, о доме, о том, как долго Гейб вообще позволит ей жить в нем, сможет ли она по-прежнему быть мамой, сидящей дома с ребенком, и действительно ли она когда-либо этого хотела. Или просто убедила себя, что хочет именно такой жизни, потому что ребенок казался чем-то почти недостижимым, и ей казалось, будто она заслужит материнство только в том случае, если сделает его — и борьбу за него — центром всей своей жизни.

Ей нужно было просто идти вперед. Делать следующий правильный шаг. Потом еще один. И еще. До самого дня, когда родится этот малыш. И ей нужно было — гораздо сильнее, чем она могла представить себе еще двадцать четыре часа назад, — вернуться в Калифорнию.

Вернуться домой.

Поздно вечером, когда самолет приземлился, Николь забрала Неро из гостиницы для животных, приняла долгий горячий душ, а затем села за обеденный стол с огромной кружкой ромашкового чая и позвонила Пейдж по видеосвязи. Пейдж возилась на своей крошечной, заставленной кухне, собирая ингредиенты для веганской сырной тарелки, пока Николь рассказывала ей обо всем, что произошло в Вирджинии.

— Ты правда думаешь, что он останется в Колорадо на весь месяц? — спросила Пейдж. — При том, что сейчас творится?

— Да, — ответила Николь. — Ему сейчас очень тяжело.

— И отлично. К черту его.

Николь покачала головой.

— Знаю, это, наверное, прозвучит странно, но когда я увидела малыша… и после нашего разговора… Не знаю. Теперь все ощущается иначе. Кажется, я наконец-то могу перестать жить прошлым и начать думать о том, что будет дальше.

Пейдж перестала разделывать цилиндр из темпе, который должен был изображать салями, и посмотрела на сестру. Николь молча крутила кружку в руках и смотрела в ответ.

Их разделяли всего восемнадцать месяцев, и сколько Николь себя помнила, они делили все: спальню, полную платьев принцесс, бат-мицву в конфетной тематике и любовные романы матери с откровенными сценами, до которых только могли добраться их подростковые руки. На первом курсе колледжа Николь Пейдж иногда прилетала в Нью-Йорк на длинные выходные, чтобы они могли закутаться в одной постели, смотреть фильмы на ноутбуке Николь и есть малиновый сорбет прямо из упаковки.

Несколько лет спустя, когда Николь впервые начала привозить Гейба в Миссури на праздники, они заключили сделку. Она позволяла ему делать с ней все, что он захочет — в разумных пределах, разумеется, — а взамен Гейб спал в комнате младшего брата Николь, чтобы она с Пейдж могли провести время вдвоем, как сестры. Тогда Итан как раз заканчивал школу. Среди запасных квотербеков он считался чуть ли не местной звездой и был безоговорочно очарован напыщенным инвестиционным банкиром, который был старше него на десять лет и ночевал на сдувшемся надувном матрасе, втиснутом между заваленным письменным столом и ржавой стойкой с гантелями.

Гейб — вполне довольный и откровенно забавлявшийся детскими выходками своей новой девушки и ее чудаковатой сестры — с удовольствием поддерживал эту игру. Они с Итаном смотрели хоккей, говорили о деньгах и по очереди забрасывали маленький поролоновый мячик в просевшее баскетбольное кольцо, прикрученное над дверным проемом комнаты Итана. Однажды, когда Николь среди ночи спустилась за стаканом воды, она обнаружила их в гараже — они сидели под столом для пинг-понга и напивались. Просто сидели в боксерах и толстовках, распивая бутылку джина ее отца, пока Итан переживал из-за девушки, с которой вел себя настолько невозмутимо, что она решила, будто он полный придурок, и в итоге переспала с его лучшим другом.

Но это было в самом начале. В тот первый год, когда все еще старались показать себя с лучшей стороны. Когда Николь только начинала узнавать настоящего нью-йоркского Гейба.

— Николь, — сказала Пейдж. — Тебе нужно рассказать маме.

Николь кивнула. Странно было разговаривать с Пейдж как взрослый человек.

За последние несколько дней она начала это чувствовать — свой возраст. Она ведь уже не ребенок. И даже близко нет.

— Знаю. Я уже написала ей, чтобы утром позвонила. Папе тоже.

— И что ты скажешь?

— Самую короткую и не допускающую споров версию правды. Я весь день над этим думала.

Во время полета домой Николь набросала, наверное, с два десятка вариантов того, что могла бы сказать родителям, тщательно подбирая каждое слово с учетом всей их общей жизни. Теперь, с помощью Пейдж, они отшлифовали формулировку и остановились на такой:

«Гейб изменил мне. Не думаю, что наши отношения можно спасти. Я понимаю, что вы будете переживать из-за ребенка и из-за меня. Я со всем разберусь. Мне нужно, чтобы вы мне доверяли».

— Они приведут тебе миллион причин остаться с ним, — сказала Пейдж.

— Знаю, — ответила Николь. — Справлюсь.

Пейдж вздохнула, срывая защитную пленку с банки инжирного джема, когда в домофоне раздался звонок.

Николь уже прощалась, когда Пейдж ее остановила.

— Ник, подожди. Я знаю, все получилось совсем не так, как ты мечтала… Но я очень рада за тебя. Правда. Мне кажется, ты создана для этого. Думаю, у тебя все будет хорошо. И теперь ты станешь одной из тех горячих мамочек, которые делают детям бутерброды в виде панд, говорят все, что думают, носят крошечные платьица и ни перед кем не отчитываются.

Николь закатила глаза.

— Это вообще-то Мари. Просто с ребенком. На меня совсем не похоже.

Пейдж, в квартире которой на четвертом этаже уже слышались голоса прибывающих друзей, покачала головой.

— Может, ты уже не помнишь, но именно такой ты и стала к концу колледжа. Ты была чертовски классной.

Николь сморщила нос, попрощалась во второй раз и, словно в тумане, пошла через кухню, пытаясь вспомнить ту версию себя. Пытаясь понять, правда ли то, что сказала Пейдж. Правда ли она тогда становилась именно такой девушкой. Такой женщиной.

Когда Николь наконец вынырнула из своих мыслей, она уже стояла у кухонного островка и кончиком пальца осторожно касалась колючей лопасти кактуса, который поставила на столешницу почти две недели назад. Того самого, который так старательно ни разу не поливала. А потом — потому что теперь она решила исправлять то, что сама же разрушила, — Николь разблокировала телефон, приложила палец к экрану и нажала кнопку вызова.