— Логан!

— Ты куда это? — спросил он, рассмеявшись, стоя на четвереньках. — Ты там как вообще?

— Нет! — Она поползла к изголовью кровати, хихикая, пока он пробирался за ней сквозь простыни. — Ты, типа, слишком хорош в этом, у меня в голове куча мыслей, я не знаю, куда деть руки, и мне кажется, ты захочешь делать это вечно, и…

— Хочешь, чтобы я делал это вечно?

Она кивнула, пискнув и закрывая лицо руками. Он ухмыльнулся, снова прижал ее к постели и раздвинул ее колени подбородком. У нее перехватило дыхание.

— Я попытаюсь вырваться, — сказала она. — Буду говорить тебе остановиться. Но не слушай. Не останавливайся.

— С этим, — он ухмыльнулся, — проблем не возникнет.

Она простонатала, пнув его в плечо. Он отпихнул ее ногу. И затем, в следующие пять, десять, пятнадцать минут — каждый раз, когда она извивалась, дергалась или пыталась выскользнуть из-под него, — он держал ее еще крепче, целовал еще исступленнее и заставлял умолять о нем еще громче.

— Логан, — взмолилась она, дергая его за волосы и в сотый раз отстраняя от себя. Она не могла удержать бедра на месте, а руки при себе. Ей нужен был он. Нужен прямо сейчас. — Трахни меня. Пожалуйста, я больше не могу. Это слишком хорошо, я не выдержу, я…

— Николь, — сказал он. — Я очень занят. Пожалуйста, прекрати думать. Расслабься.

— Не могу!

— Ну, ладно. — он потянулся через нее к прикроватной тумбочке, порылся в ящике и швырнул в нее книгой в мягкой обложке. — Да хоть книжку почитай, мне-то что.

— Логан Милграм! Это же «Доводы рассудка»!

— Всё для вашего удовольствия, Миссури.

— Логан!

— Ты была права. Чтиво и правда горячее. — еще поцелуи, ещё стоны. — Особенно мне понравились все эти сцены с сексом.

— Если ты прямо сейчас не трахнешь меня, — сказала она, — Я тебя убью. Я серьезно, ясно? Ты мне нужен. Я готова. Пожалуйста, я… я не хочу делать это одна.

Он кивнул, а затем поцеловал ее в последний раз, после чего навис над ней, заключил в свои объятия и перевернул их обоих на бок — так они и лежали, уткнувшись головами в подушки, соприкасаясь лбами и переплетясь телами. Он натянул простыню им на плечи, а затем очень долго ее целовал.

— Привет, красавица.

— Привет, придурок.

— Ты как?

— Всё просто идеально, — сказала она. — Ты идеальна, — повторил он еще раз, и еще, и еще. Он запустил руки в ее волосы. — Ты ведь знаешь это, да? Ты именно та, кого я всегда хотел.

— Как и ты, — сказала она, убирая волосы с его глаз.

Он стянул то немногое, что еще оставалось на ее теле, и она сделала то же самое, вбирая его в себя, запоминая его очертания, пытаясь дышать. Пытаясь замедлить это мгновение. Пытаясь остаться прямо в нем.

— У меня в ящике, позади тебя, есть…

Она покачала головой.

— Я сдавала анализы на прошлой неделе. Я тебе верю.

— Я тебе тоже, — сказал он. — Но ты уверена? Это не проблема, я…

— Уверена, — сказала она и поцеловала его.

Поцеловала так, словно ей больше нечего было терять, и его руки обнимали ее, и его язык переплетался с ее языком, и она чувствовала вкус его сердцебиения в своих легких, и не могла вспомнить, чтобы когда-либо была где-то еще, кроме как здесь, или делала что-то еще, кроме как это, или принадлежала кому-то еще, кроме как ему, а его руки были повсюду, они были по всему ее телу, они скользили по обнаженной коже ее плеч, очерчивали круги на едва заметных растяжках по бокам ее живота, спускались по каждому звену, изгибу и косточке ее гибкого позвоночника, они показывали ей все то, что им так и не довелось высказать, — они очерчивали ее запястье у барной стойки на той праздничной вечеринке, они пробовали на вкус ее губы на холодном, жестком полу той копировальной комнаты, они с корнем отрывали себя от косяка той гостиничной двери, вжимая ее в стену, веля ей открыть глаза, веля ей сжечь все дотла, говоря ей, что еще не поздно начать все сначала, повернуть время вспять.

— Николь, — выдохнул он, а она лишь кивала, целовала его, притягивала ближе к себе, и она чувствовала его. Наконец-то, наконец-то она его чувствовала, он был прямо здесь, у самого ее края, заглядывал ей в глаза, шептал ей в шею, и ее кожа была горячей, а сердце стучало громко, и пространства между ними больше не существовало, и он входил в нее, а она помогала ему в этом, дюйм за дюймом, медленно, легко и глубоко, и комната расплывалась, кружилась, два быстрых глубоких вдоха — ее судорожный выдох, его стон — и все происходило без усилий. Он идеально ей подходил.

— О, боже.

— Охренеть просто.

Николь прижала пальцы к векам. Логан рассмеялся ей прямо в губы.

Бедра двигались. Руки блуждали. Рты были полуоткрыты. Тела парили, сплетались и кружились. Время исказилось, и они были повсюду.

— Не верится, что ты здесь, — сказал Логан, не отрывая своих губ от ее. Они сидели на краю его кровати, вцепившись друг в друга: ее ноги обхватывали его талию, его руки намертво сжимали ее поясницу, ее ладони прильнули к его плечам, груди, лицу. Пот катился с его лба. Николь слизывала его со своих губ. — В твоей обязательно икеевской кровати?

— Да, Николь, в моей дерьмовой кровати. В моих руках. В моей жизни.

— Мне тоже не верится, — сказала она.

И затем, улыбаясь, она повалила его на спину, крепче обхватила ногами его бедра и подтолкнула к изголовью матраса. Он подпихнул пару подушек себе под шею, пока она цеплялась руками за изголовье, пока он касался ее, целовал, говорил с ней, а она говорила ему, чего хочет, показывала, что ей нужно, и он слушал, он разгадывал ее, и она всем существом вжималась в него, а он подавался ей навстречу, и ее тело начало умолять об этом, готовиться к этому — сжиматься, требовать, трепетать.

Ее взгляд поплыл. Ее губы приоткрылись.

— Я… я, кажется, сейчас кончу.

— Блядь, — сказал он. — Хорошо. Это… это супер.

Она рассмеялась, а затем опустилась на него еще глубже, и наслаждение — уже подкатывающее к пику, но нет, еще нет, она не дошла даже до половины, — начало нарастать, разрастаться, распространяясь от поджимающихся пальцев ног к напрягающимся икрам, к бешено вздымающимся ребрам, к пульсирующему горлу. Оно захлестнуло все ее тело — долгое, сочное, идеальное натяжение; затаенная, безумная боль, которая становилась все сильнее и сильнее, пока она уже не могла этого выносить, пока не начала колотить кулаком по изголовью кровати, пока не принялась бить его по плечу, пока не начала распадаться на части, а он держал ее близко, так осторожно, чтобы ничего не изменить, так чутко, чтобы оставаться прямо там, и Николь — с закрытыми глазами, беззвучно шевеля губами — впервые за долгое время подумала, что, пожалуй, она не прочь сейчас умереть.

— Николь, — сказал он. — Посмотри на меня.

И Николь, распадаясь в его руках, даже не стала сопротивляться. Она просто открыла глаза. И вот он — этот взгляд. Два с половиной года спустя он был точно таким же. Вот только на этот раз он ни капли не ранил. На этот раз нечего было неверно истолковывать, подавлять или оправдывать. Не от чего было бежать. Это был просто он, смотревший ее насквозь. Это была просто она, смотревшая прямо на него. И когда она коснулась его лица, когда прижалась приоткрытым ртом к его губам и выкрикнула его имя, его челюсть расслабилась, глаза зажмурились, тело содрогнулось, губы размякли, и Николь — легкая как воздух — целовала его, целовала, целовала.

А потом, после всего, они лежали и смеялись. Потому что это было нелепо, правда ведь? Но в то же время это было правдой. Они сделали это — и всё было идеально.

И когда они наконец перевели дух, за несколько минут до того, как она снова забралась на него, чтобы узнать, не хочет ли он повторить все сначала, она пристроила свое вибрирующее, удовлетворенное и уж точно не разбитое тело у него под боком и поцеловала его в грудь.

— Я так рада, что мы подождали, — сказала она.

— Да, — ответил он. — Я тоже.

К полуночи Николь и Логан сидели на кухонной столешнице в одном нижнем белье, переплетя ноги, и ели подмёрзшее шоколадное мороженое одной ложкой.