Моргни она — и не заметила бы.

Но она заметила.

— Я… эм…

Челюсть словно налилась свинцом.

Она изо всех сил сдерживала слёзы.

Обычно у неё это хорошо получалось.

Но сейчас она была слишком пьяна.

Слишком устала.

И ей совсем не хотелось развалиться на части перед Логаном.

Последний раз это случилось… тогда, в том коридоре… почти три года назад?

Это был один из худших дней в её жизни.

Ему не нужно снова видеть её такой.

— Николь? — тихо позвал он. — Что происходит? Почему ты здесь? Что-то случилось?

Николь уже была готова выдумать какую-нибудь нелепую историю.

Но вместо этого из неё сама вырвалась правда.

— Кажется… сегодня вечером мой брак закончился.

У Логана приоткрылся рот.

На мгновение воцарилась тишина.

А потом он посмотрел на неё и — как делал всегда, когда происходило что-то плохое, — опустил голову.

— Мне очень жаль.

Несколько минут они просто сидели молча.

Ничего не делая.

Ничего не говоря.

Николь крутила кружку по столешнице.

Логан отклеивал этикетку от бутылки с пивом.

Оба смотрели вниз.

Наконец Логан соскользнул со столешницы, спросил, знакома ли Николь с древней и почитаемой традицией заедать свои чувства, после чего кинул ей литровое ведёрко мороженого и огромную ложку. Она рассмеялась и тут же принялась есть, пока он обстоятельно объяснял все слабые места буллпена Mariners, пересказывал последние офисные сплетни и с неожиданной страстью произносил длинную тираду против дыни.

И к тому моменту, когда Николь, пошатываясь, вернулась в свой большой пустой дом и забралась в холодную одинокую постель, у неё уже появилось слабое подозрение, что Мари была права.

Что Логан Милгрэм солгал ей.

И что ему вовсе не было жаль.

Совсем не было.

На следующее утро Николь, с раскалывающейся головой, перевернулась на другой бок, смутно осознала, что размытое пятно рядом — это её младшая сестра, и прикрыла глаза рукой. Сквозь плотно задёрнутые шторы на деревянный пол всё же пробивались несколько слишком ярких полос дневного света, разрезая его горячими белыми лучами.

Судя по всему, уже был полдень.

— Мари предупреждала, что так может быть, — сказала Пейдж, откручивая крышку бутылки лимонно-лаймового Gatorade и присаживаясь на край кровати Николь.

— Пей.

Николь попыталась — и не смогла — сделать глоток, пока Пейдж копалась в огромной холщовой сумке. Видимо, Мари велела ей утром первым же рейсом прилететь из Сан-Франциско, потому что вот она — в своих стильных уродливых джинсах и со своей стильной чудаковатой причёской — уже сидела здесь, притащив с собой целую сумку средств от мысли «твой муж трахнул как минимум одну женщину, которая была не тобой». На данный момент из неё уже появились: две одинаковые пары пушистых носков, толстая стопка бульварных журналов и пакет Red Hot Riplets.

— Ещё я привезла «Разум и чувства», — сказала она, показывая DVD. — Версию с Эммой Томпсон. Конечно же, режиссёрскую. И ещё травку, если вдруг решишь полностью изменить свою жизнь.

Николь кивнула, предприняла ещё одну безуспешную попытку сделать хотя бы полглотка и снова скрылась под кремовым пуховым одеялом. Не говоря ни слова, Пейдж вставила диск в DVD-плеер, который до сих пор стоял на комоде Николь исключительно ради подобных случаев, затем забралась под одеяло и притянула к себе Неро. Примерно на середине фильма Николь села, прислонившись к мягкому льняному изголовью кровати, и нахмурилась.

— Они слишком часто ездят в Лондон.

— Что?

— В «Разуме и чувствах», — сказала Николь, потирая виски в тщетной попытке унять пульсирующую боль. Когда около трёх часов ночи Мари наконец удалось выставить из дома умоляющего о прощении Гейба, всё ещё одетого в деловой костюм, Николь всё ещё была пьяна. — Все эти мужчины… Эдвард… Они всё время ездят в Лондон.

— Николь…

Она снова рухнула на кровать.

— Кажется, у меня шок.

— Ну… конечно, — ответила Пейдж, глядя на прикроватную тумбочку Гейба, заваленную его вещами. Его AirPods, наполовину пустая бутылка воды, стопка книг, которые Николь сама выбрала для него: Billion Dollar Whale, Dark Matter, The Razor’s Edge, выглядели подозрительно новыми. — Он ведь так ни одну и не прочитал?

Сердце Николь болезненно сжалось, когда она снова спряталась под подушкой. Куда больше ей хотелось обсуждать какой-нибудь нелепый сюжетный поворот в старом романе эпохи Регентства, чем пожар, в который превратилась её собственная жизнь.

Да, прошлой ночью ей было больно. Она была раздавлена. Но сильнее всего её тогда отвлекали. Мари. Алкоголь. Бейглы, кофе и мороженое, которые теперь наконец можно было есть без чувства вины. И Логан Милгрэм.

Но сейчас? Здесь? Николь трезвела в мире, на холме, в доме, который всегда принадлежал Гейбу. Их простыни всё ещё пахли им — смесью базовых нот, лжи и бергамота, запахом, который теперь вызывал у неё отвращение. Горло жгло. Сердце болело.

— Что мне теперь делать? — спросила Николь.

— Думаю… остаться в постели и просто… поплакать.

— Опять?

Пейдж кивнула. Николь закрыла глаза. Сначала всё было тихо: всхлип, несколько слёз. Негромкие, почти сдержанные рыдания. Пока наконец её самообладание не рухнуло.

Она сломалась.

Плотина, удерживавшая её разбитое сердце, прорвалась, и всё, что хлынуло наружу, Николь больше не пыталась остановить. Она рыдала как ребёнок и впервые перевела дыхание только с наступлением вечера. И то лишь потому, что около восьми часов её муж вошёл в прихожую.

— Пейдж, ну же! Ты должна дать мне поговорить с ней!

Николь стояла на антресоли, прислонившись к стене так, чтобы он не мог её увидеть, и вздрагивала от каждого его слова.

— Что ты собираешься сказать ей такого, чего не можешь сказать мне? Что тебе жаль, что ты трахнул какую-то девчонку, которой родители до сих пор оплачивают телефон? Что тебе жаль, что ты сказал ей, будто не можешь полететь в Вирджинию, потому что слишком занят на работе, но при этом нашёл время примчаться домой и отыметь не свою жену? Что тебе жаль, что ты…

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь! Ты всегда такая! Ты и Мари думаете, что знаете всё! Но это не так, ясно? Это, блядь, касается только меня и Николь!

Их голоса становились всё громче и всё ближе.

Николь сделала ещё несколько шагов назад, скрываясь из виду.

— Правда? А мне кажется, у тебя вообще нет никаких проблем с тем, чтобы впускать в ваши отношения других людей…

— Ты не знаешь, через что мы прошли! Ты не знаешь, каково нам было! Тебя здесь не было, ты…

— Хоть раз в жизни, Гейб, просто заткнись нахрен! — оборвала его Пейдж, в тот момент как Неро взбежал по лестнице и носом толкнул дверь кабинета Николь. Он даже не заметил её, дрожащую у стены. — Ты сам разрушил свою жизнь, ясно? Никто не сделал этого за тебя. Ты сам застелил себе постель — теперь сам в ней и лежи.

Николь — в старой футболке и спортивных штанах, с запавшими глазами и потрескавшимися губами — болезненно поморщилась, услышав тяжёлый выдох Гейба. Потом — звук его туфель, быстро поднимающихся по лестнице. И уже в тот момент, когда он окликнул её по имени, она поняла: ей придётся посмотреть ему в лицо.

— Коли! Прошу тебя! Просто позволь мне подняться, ладно? Дай мне всё объяснить!

Николь медленно вдохнула, затем, крошечными осторожными шагами, подошла к лестнице и опустилась на верхнюю ступеньку. Когда она наконец подняла опущенную голову и её воспалённые глаза встретились с его умоляющим взглядом, внутри всё болезненно скрутило. Гейб стоял перед ней всё в том же костюме и галстуке. Губы плотно сжаты. Лоб прорезали морщины. А глаза… полные сожаления.

— Николь…

У Гейба всегда был особенный голос.