Николь тихо рассмеялась и отправила Логану сообщение.

Через три секунды пришёл ответ.

Она закатила глаза, прикусила губу и, уже готовясь начать торг, набрала: «Минет?»

Она уже собиралась нажать «Отправить», когда услышала слишком сладкий, слишком знакомый голос, произнёсший её имя.

— Николь? Я так и подумала, что это ты.

У Николь всё перевернулось внутри.

У раковины стояла Алексис Макмахон.

Жена Кайла.

Жена начальника Гейба.

Какого чёрта Алексис Макмахон вообще делала южнее Уилшир-бульвара? Да ещё и в In-N-Out возле LAX в субботу вечером, в половине одиннадцатого?

— Алексис… привет… — Голос Николь дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Что ты здесь делаешь?

— У Хантера был двенадцатичасовой интенсив по программированию в Плайе. Ему не понравилась там еда.

— А… — сказала Николь. — Это… здорово для него.

Господи, как же она не скучала по всему этому.

По необходимости взвешивать каждое слово.

По жизни, которая полностью вращалась вокруг карьерных амбиций мужа.

По попыткам вспомнить, что именно она надевала на ужин в прошлом месяце, чтобы ни в коем случае не прийти в тот же самый маленький наряд ещё раз.

По постоянному напоминанию самой себе высказываться только на темы, которые ничего не значат, потому что одного неверного слова было достаточно, чтобы они с Гейбом оказались за пределами круга избранных.

По бесконечным разговорам ни о чём с женщинами, которые технически были такими милыми, умными и очаровательными, но рядом с которыми она неизменно чувствовала себя бумажной куклой.

— Мы все по тебе скучаем, правда, — сказала Алексис, вытирая руки. На ней было кашемировое пальто каштанового цвета, а улыбка ослепляла. — Прости, что сама не написала. Харпер и Софи почти всё время либо в конюшне, либо на соревнованиях, а Кайл просто утопает в работе. После возвращения из Колорадо у нас сплошное безумие. Новый учебный год и всё такое.

Новый учебный год?

На дворе был ноябрь.

Николь понятия не имела, о чём говорит Алексис.

И, если честно, ей было всё равно.

Ей ничего не было нужно от Алексис.

Ни сейчас.

Ни когда-либо.

Единственное, чего ей хотелось, — закончить этот разговор, выйти из этого туалета и как можно быстрее покинуть этот ресторан.

— Конечно, — сказала Николь, понемногу отступая к двери. — Представляю, сколько у тебя сейчас всего.

— Мы все рядом, Николь. Если тебе что-нибудь понадобится. — Пауза. Взгляд. Едва заметно поджатые губы. Натянутая, звенящая тишина двух женщин, любящих одного и того же чёртового мужчину. — Что бы ты ни решила.

— Спасибо, Алексис. Для меня это очень много значит, — сказала Николь и, не теряя ни секунды, выскочила за дверь, пронеслась через зал мимо совершенно растерянного Логана и направилась прямо в парк через дорогу, где наконец глубоко вдохнула прохладный осенний воздух и впервые задумалась, сколько именно из её новой жизни успела увидеть Алексис и что она теперь сделает с этим знанием, если увидела всё.

— Ты в порядке? — спросил Логан, заходя в спальню и одновременно чистя зубы, пока Николь забиралась под одеяло. Справа от комода Неро покружил вокруг кучи белья, а затем с довольным вздохом плюхнулся прямо в ее центр.

— Ты почти ни слова не сказала с тех пор, как мы поехали домой. Я купил тебе аспартама на целых два доллара, а ты к нему даже не притронулась.

Николь кивнула, положив голову на подушку.

— Кажется, у меня месячные начнутся раньше времени или что-то вроде того. Я просто очень устала.

— Ладно, — сказал он, пару раз постучав по дверному косяку. — Тогда я, наверное, спущусь вниз и досмотрю свой сериал. Если захочешь, чтобы я побыл рядом, просто скажи.

Она снова кивнула, пожелала ему спокойной ночи и проводила его взглядом.

Один шаг…

Два шага…

Впервые в жизни ей хотелось, чтобы он оказался как можно дальше.

Этот инстинкт — это желание оттолкнуть его — выворачивал ей душу наизнанку. Этот нелепый, замечательный, неотразимый мужчина.

И все же он не мог оставить ее одну достаточно быстро.

И как раз тогда, когда она уже собиралась закрыть глаза и рассыпаться на части, уткнувшись лицом в его подушку так, чтобы никто этого не увидел, он вдруг обернулся.

— Николь, послушай. — Он сел на край кровати, нащупал под одеялом ее ноги и осторожно обхватил ладонью щиколотку. Она приподняла голову и попыталась улыбнуться. — Ты ведь знаешь, что можешь рассказать мне что угодно, правда? Мы можем поговорить обо всем самом тяжелом, когда ты будешь готова.

— Знаю, — ответила она.

Он медленно выдохнул.

— Думаю, пришло время. Нам нужен план, хорошо?

Она кивнула, но ничего не сказала. Логан на мгновение плотно сжал губы.

А затем произнес:

— Я серьезно.

Поцеловал ее в лоб и вышел из комнаты.

Дверь он оставил настежь открытой.

Но следующие несколько часов, пока Николь лежала без сна, ворочаясь с боку на бок и слушая, как снизу доносятся звуки какого-то десятисерийного документального фильма о Корейской войне, она понимала, что не может рассказать ему ни черта.

Она не могла сказать ему, что голос Алексис сорвал каждую последнюю корку с ран, которые она надеялась оставить затянувшимися навсегда. Что каждая холодная, неизбежная правда, которую она похоронила глубоко внутри, вырвалась наружу и наполнила ее легкие горячей, вязкой паникой. Что этой ночью часы словно сто раз пробили полночь. Что март вдруг стал пугающе близким. Что тогда, в закусочной, когда она бросилась в его объятия вместо того, чтобы просто уехать, она полностью отступила от собственного сценария. Что, когда они впервые договорились не торопить события, девять месяцев казались вечностью. Но четыре? Четыре месяца — это ничто.

Что до того дня, когда она привезет домой ребенка, оставалось всего двадцать недель, а у нее до сих пор не хватало смелости даже начать обустраивать детскую. Не говоря уже о том давно назревшем разговоре с Логаном о том, как, черт возьми, они вообще собираются со всем этим справляться. И хочет ли он этого на самом деле. Что материнство застало ее врасплох. Что в те ночи, когда Логан был в городе, она засыпала в его объятиях, почти совсем не думая ни о ребенке, ни о том, что он собой означал. Ни о том, как трудно может быть. Ни о том, насколько все это реально и близко. Ни о том, как сильно это изменит ее жизнь.

Что даже если они с Логаном останутся вместе, она все равно — во множестве смыслов — потеряет его. Потеряет то, что между ними есть сейчас. Потеряет то, какими они являются сейчас. Что, как бы все ни сложилось, они потеряют это волшебство — эту легкость. Что все те годы эгоизма, ночей до четырех утра, сборки мебели, холодной пиццы и разговоров о будущем она потратила на кого-то другого.

Что, несмотря на их с Гейбом достаточно мирное, пусть и отчужденное существование этой осенью, и несмотря на то, что она носилась по Лос-Анджелесу с другим мужчиной, она никогда не хотела оказаться в положении, когда ей придется переживать о том, что ее муж услышит, войдя утром в понедельник в свой кабинет.

И что больше всего на свете она никогда, никогда не собиралась влюбляться в Логана Милграма.

Но именно это и произошло.

Безнадежно.

Так, что уже не была уверена, сможет ли когда-нибудь избавиться от этой любви.

Апрель, два года назад

Николь тихо работала в дальней части пустой переговорной — на оживленном этаже офиса было слишком шумно, чтобы сосредоточиться, — когда услышала тихий стук в стеклянную дверь. За ней стоял Логан с двумя бутылками пива в руках и нерешительной улыбкой.