Но что бы она ни делала, где бы ни находилась, как бы ни занимала руки, голову или всё своё время, он всё равно был рядом. Каждый день она вычёркивала дела из списка. Заканчивала всё, что оставалось незавершённым. Искала квартиру. Отправляла Гейбу очередную раздражающе правильную статью о совместном воспитании ребёнка. Пыталась разобраться, как оформить медицинскую страховку для малышки, которая должна была родиться в другом штате, от другой женщины, в неизвестной больнице и в неизвестное время, — задача, которая, несмотря на восемь лет опыта в организации невероятно скучных и запутанных процессов, вызывала у неё желание выцарапать себе глаза.

Но это ничего не меняло. Счастливая она была или несчастная. Занятая или скучающая. Собирала вещи в доме. Звонила родителям. Изо всех сил колотила боксёрскую грушу, пока насквозь мокрая от пота Мари в ярком спортивном топе подбадривала её. Что бы она ни делала — он был рядом.

И каждую ночь, ложась в постель, она тянулась к нему.

К его руке.

К телефону.

Она вспоминала, каково это — слушать его голос. Слушать его дыхание. Его смех. Слушать, как он любит её.

Она пыталась раствориться в книгах. Потеряться в чужих сюжетах. Убежать в любую историю, кроме их собственной. Триллеры, детективы, откровенная эротика — неважно. Ничего не помогало. Они написали свою историю любви, и теперь она видела его в каждом слове. И не существовало на свете такого автора, который смог бы написать настолько глубокую, прекрасную или ужасную прозу, чтобы она заглушила их собственную.

Она любила его.

Он был любовью всей её жизни.

И она ничего, совершенно ничего не могла с этим сделать.

— Так, — сказала Мари, перекрывая болтовню Николь и Валери, пока водила рукой по меню. Они отмечали день рождения Николь — последний вечер девичника, ради которого Валери прилетела в Калифорнию. Праздник, если учитывать все обстоятельства, прошёл на удивление хорошо. — Думаю, возьмём цитрусовый салат, брокколини, две пасты и пиццу? Или две пиццы? Насколько вы вообще голодные?

— Я на седьмом месяце беременности, — сказала Валери, роясь в корзинке с хлебом. — Я и одна всё это съем.

— Мне всё равно, — пожала плечами Николь. — Как решите.

— Обожаю, когда Ник притворяется, что она спокойный человек, — раздался голос позади их столика. — Пейдж плюхнулась на диванчик рядом с Николь и уронила голову ей на плечо. — Особенно учитывая, что она буквально самый неспокойный человек из всех, кого я знаю.

— Подожди… А ты почему… Разве ты не должна быть в Портленде с Ниной?

— Должна была. Но вчера вечером Мари позвонила мне и велела срочно садиться в самолёт. Спросила, какой вообще ужасный человек пропустит тридцать третий день рождения собственной сестры.

— Ну… любой? Это вообще проходной день рождения.

Пейдж рассмеялась, повернулась к Валери, сказала, как рада наконец с ней познакомиться, и тут же пустилась в длинный рассказ о том, что уже не может дождаться встречи с племянницей, что, кажется, её яичники наконец проснулись, что она недавно начала с кем-то встречаться, что теперь ужасно запуталась и, возможно, всё дело просто в середине цикла, но кто-нибудь, пожалуйста, принесите ей выпить. Валери, сияя, смеялась вместе с ней.

— Здесь делают отличный олд-фэшн, — сказала Мари, подвигая Пейдж коктейльную карту. — И ещё интересную вариацию апероль-шпритца, только с текилой и хабанеро. Всегда приятно увидеть текилу в итальянском ресторане. Хотя это как раз та самая разрекламированная знаменитостями псевдомексиканская дрянь, и это полный бред. Теперь её реклама висит на каждом билборде, и, кажется, PS получит за неё какую-нибудь награду, и… — лицо Николь на долю секунды изменилось, и Мари это заметила. — Знаешь что? Нам точно нужны минимум три пиццы. С цветками цукини? С грибами? Бьянка? Пейдж, Бьянку тебе точно можно…

Пейдж смотрела на булочку.

Николь — на свои кутикулы.

Мари — в меню, продолжая рассуждать о пицце.

И только Валери, с огромным животом, молча смотрела на них.

— Что я пропустила? — спросила Валери.

— Ничего, — быстро ответила Николь. — Я голосую за цветки цукини, раз уж у нас уже есть…

— Может, кто-нибудь всё-таки скажет мне, что происходит? Пожалуйста?

Пейдж кивнула в сторону Николь. Мари взяла её за запястье и слегка сжала. Николь, чувствуя, как бешено колотится сердце, глубоко вдохнула и начала буквально разрывать кусок чиабатты на мелкие клочки.

— В начале этого лета, — тихо сказала она, — когда я только узнала про Гейба и ещё думала, что перенос эмбриона никогда не сработает, я снова начала общаться с одним парнем с прошлой работы. Между нами раньше ничего не было. Мы просто были друзьями. Рабочими друзьями.

Валери кивнула. Мари и Пейдж молча наблюдали за ней. К столу подошёл официант принять заказ, но Мари жестом отправила его подальше.

— Всё вышло из-под контроля. После первого УЗИ я поняла, что никогда не смогу простить Гейба. И даже не хочу. Думаю… нет, я знаю, что проблемы с бесплодием — это не то, что разрушило наш брак. И даже не его многолетние измены. Всё это, конечно, было слишком тяжело, но причина была не в этом.

— Тогда в чём? — спросила Валери.

— Потому что, — ответила Николь, — мне кажется, мой брак закончился уже очень давно. Годами внутри меня жила какая-то пустота, какое-то чувство оторванности от мира. И я была уверена, что всё дело в ребёнке. Что материнство наконец всё расставит по местам. Что малыш сделает меня цельной, снова наполнит мою жизнь смыслом, поможет понять, ради чего мы с Гейбом строили всё это. А когда я наконец осознала, что произошло на самом деле, ты уже была беременна… а я уже влюблялась в другого человека.

Валери расплакалась.

Николь закрыла лицо руками.

— Мне так жаль. Это произошло случайно. Всё должно было остаться какой-то глупой мелочью. Но всё зашло слишком далеко. Каждую минуту рядом с ним мне было так хорошо. А каждый раз, когда я разговаривала с тобой, мне становилось ужасно стыдно. Мне казалось, будто я предаю тебя, этого ребёнка и всё, ради чего мы столько прошли. Но теперь всё кончено, правда. Всё закончилось несколько месяцев назад. Я выбрала ребёнка. Я выбрала стать хорошей матерью. И мне безумно, безумно жаль.

Валери вытерла слёзы и несколько секунд молчала.

Николь собрала хлебные крошки в маленькую кучку.

И наконец Валери сказала:

— Почему ты вообще решила, что я не хочу, чтобы ты снова влюбилась?

Николь подняла на неё глаза.

— Потому что я хотела быть человеком, которого ты с гордостью сделала матерью. Хотела, чтобы ты действительно верила, что я этого достойна. Я уже поставила всё на кон, когда ушла от мужа. Даже не попыталась спасти наш брак. Я хотела стать такой матерью, какой ты стала для своих мальчиков. Я прошла через ад ради того, чтобы стать мамой, я…

— Николь, нет. Ты всё поняла совсем не так.

— Нет, всё так. Я хочу быть такой матерью, какой твоя мама была для тебя. Я хочу хотя бы одну вещь в своей жизни сделать идеально. Это меньшее, что я могу сделать после всего, через что заставила пройти тебя. — Николь посмотрела на живот Валери. — И после всего, через что ещё заставлю пройти её.

— Послушай меня, — сказала Валери. — Я люблю тебя. Ты одна из лучших подруг, которые когда-либо были в моей жизни. Я уверена, что Бог свёл нас не случайно. И я ни секунды не сомневаюсь, что, когда ты встретишься со своей маленькой девочкой, ты всегда будешь ставить её на первое место. Но если ты правда считаешь, что материнство — это какое-то наказание, что ты обязана расплачиваться за всё, через что прошла, что твоя дочь будет счастливее только потому, что ты отвернулась от любви… Мне кажется, ты сама понимаешь, что это не так. Мне кажется, ты просто боишься. И мне кажется, что ты совершаешь огромную ошибку.

Глаза Николь наполнились слезами.

Валери взяла её за руку.

— Как его зовут?