Речка подался вперёд, тяжело дыша.

— Да, Жало. Ты прав. — Он опустил нос к тушке дикдика, его ноздри затрепетали: — Пахнет плохо. Очень плохо.

— Может, он просто испортился? — дрожа, предположила Манго. — Ведь если мясо долго лежит…

Речка медленно покачал головой. Его глаза буквально вылезали из орбит.

— Нет, Манго. Он не испортился.

— Он совсем свежий! — воскликнула Прутик. — Я сама поймала его сегодня утром. Он был молодой и здоровый, клянусь!

— Так что же с ним случилось после этого? — Манго прикрыла рот лапой. — Неужели кто-то… испортил его?

Когда смысл её слов дошёл до бабуинов, воцарилось гробовое молчание. Жало опустился на четыре лапы и спрыгнул с Камня Вожака. Он встал рядом с Камнем, обвёл всех взглядом и погладил его гладкую поверхность.

— Ни один бабуин не имеет права стоять на этом камне, — произнёс он спокойным мощным голосом. — Ни один бабуин, кроме Гусеницы Вершинного. Всем нам ясно, что кто-то нарушил Закон и убил его. — Он бросил быстрый взгляд на Занозу, и молодой бабуин заметил в его глазах нарастающий страх. «Он старается быть сильным, но что-то его тревожит».

Никто не произнёс ни слова. Стояла гнетущая тишина.

— Мы найдём виновного, — прогремел Жало. — Это преступление против всего племени Ясного Леса, и оно не останется безнаказанным!

Прутик встряла в разговор:

— Гусеница был отравлен. По-моему, это ясно.

— Верно, — согласился Жало. — Кто подал Гусенице дикдика?

Снова воцарилось молчание. Заноза не мог заставить себя не смотреть на Ореха. А тот всё ещё таращил глаза и громко пыхтел. Челюсти его сжимались и разжимались, он озирался вокруг себя с безумным видом, словно искал, куда убежать. «Никогда не замечал, чтобы у кого-то был такой виноватый вид», — понял вдруг Заноза, и его замутило.

А Орех вдруг прыгнул в сторону. Но не успел он сделать и несколько шагов, как бабуины кучей навалились на него. Заноза видел поднимающиеся и опускающиеся кулаки и слышал крики Ореха.

— Это не я! — вопил он. — Пустите меня!

— Довольно! — закричал Жало. — Поднимите его.

Бок у Ореха кровоточил, шерсть свисала клочьями, но он не сопротивлялся.

— Почему ты побежал? — спросил Жало.

Орех не ответил. Его подбородок дрожал, взгляд метался по поляне.

— Он подавал еду Гусенице! — закричал кто-то, вцепившись Ореху в лапу. — Признайся, ты отравил нашего вожака!

— Нет… ничего подобного, — сказал Орех, тряся головой.

— Так значит, ты не подносил ему еду? — насмешливо спросил Жало.

Орех низко опустил голову.

— Да, Жало. Я подал ему дикдика, — Орех говорил высоким резким голосом. — Да, подал, но я не знал, честное слово, не знал, что он отравлен! — Теперь он говорил так тихо, что его слова едва можно было разобрать. — И не я один. Заноза Среднелистный тоже прислуживал ему! — Орех задрал голову, выискивая Занозу в толпе. — Заноза, скажи им. Ты знаешь, я этого не делал!

Жало мрачно повернулся к Занозе:

— Скажи нам, Заноза Среднелистный. Племя желает знать, что в точности ты видел.

Заноза судорожно сглотнул. Он понимал, что все смотрят на него, но в особенности он чувствовал взгляды Ягодки и Пачкули. Они как будто ждали, что сейчас он даст какое-то разумное объяснение смерти Гусеницы. Он прочистил горло.

— Я взял дикдика, я знал, что он для Гусеницы, но Орех выхватил его у меня. Сказал, что он Верхнелистный и поэтому он будет прислуживать вожаку. Ну, я ему и отдал.

Шёпот пробежал по поляне. Жало снова повернулся к Ореху:

— Почему, — спросил он, — тебе обязательно надо было подать еду вожаку?

Рот Ореха открылся и закрылся, так и не проронив ни звука.

Жало приблизился к нему, оскалив клыки:

— Ты беспокоился, как бы кто-то другой не съел отравленного дикдика? — Орех в ужасе попятился, а Жало продолжал: — Почему ты побежал?

— Я… я испугался, — промямлил Орех. — Понял, как это всё выглядит со стороны. Но я всего лишь… хотел услужить Вершинному. Клянусь… — Его голос ослаб и наконец совсем умолк. Всё тело тряслось от страха. И, наверно, от осознания своей вины.

— Звёзднолистная! — позвал Жало. Его звонкий голос разнёсся по всей поляне.

Мать Пачкули вышла вперёд, на её морде читалось беспокойство. Пока она пробиралась к Жалу, Пачкуля наклонился к уху Занозы и зашептал:

— Я никогда не любил Ореха, но всё-таки не думаю, что он на такое способен. А ты?

— Нет, — медленно ответил Заноза. — Но Жало прав. Почему он побежал?

Звёзднолистная торжественно склонилась перед опустевшим Камнем Вожака.

— Звёзднолистная, — обратился к ней Жало неожиданно тихим голосом. В его глазах читалась неподдельная боль. — Нам нужны указания.

Звёзднолистная опустила голову ещё ниже. Заноза подумал, что она выглядит очень усталой, прежде блестевшая шерсть потускнела. Пачкуля рядом с ним всхлипнул от жалости.

— Жало Верхнелистный, звёзды не говорят ни о вине, ни о невиновности, — заговорила она, печально качая головой. — Но я вижу, что дожди в этом году идут непредсказуемо, а грозовые тучи в самый неожиданный момент закрывают небо. Вчера налетел такой сильный ветер, что поднял смерчем землю саванны. Я могу сказать только, что Великий Дух предупреждает нас: племя ожидает неопределенность.

Морда Жала приняла суровое выражение. Он закрыл глаза, а через минуту открыл их.

— Твои слова мудры, Звёзднолистная, и я благодарен тебе за них. — Он повернулся к Ореху: — Обвинения против тебя очень серьёзны, Верхнелистный. Доказательства твоей вины бесспорны.

— Но я не делал этого! — взвизгнул Орех.

— Лжец! — крикнул кто-то.

Жало поднял лапу.

— Не хочу быть тебе судьёй, — сказал он. — Никто ничего не знает наверняка. Но меры требуется принять, а порядок восстановить. Как наша Звёзднолистная основывает свои предсказания не на одном-единственном знамении или на движении одной-единственной звезды, так и мы должны доверять большинству голосов. Предлагаю мудрейшим из нас проголосовать. Верхнелистные члены Совета, забудьте ненадолго своё горе ради важного дела. Я прошу вас поднять лапы, если вы считаете, что Орех виновен. Его судьбу решит большинство.

Заноза затаил дыхание. Члены Совета переглядывались. Несколько лап взметнулось вверх, другие поднимались медленно, словно бы замирая от ужаса перед тем, что совершил Орех. Вскоре поднятых лап было уже тринадцать. Жало, как заметил Заноза, не голосовал. «Ему и не нужно. И так единогласно».

Тюремщики схватили Ореха, а члены Совета разразились криками и улюлюканием.

— Убийца! Тебя ждёт смерть!

— Злодей! Казнить его, пока он ещё кого-нибудь не убил!

— Никакой пощады! Убить Ореха Верхнелистного!

Ледяной ужас захлёстывал Занозу, когда он смотрел, как скачут и вопят бабуины, требуя крови Ореха. «Мне всё равно, — старался Заноза уговорить себя. — Он гадкий, злобный и подлый, я его ненавижу, он убил нашего вожака… Но…»

— Нет!!! — закричал он, продираясь сквозь толпу отталкивая чьи-то лапы, в отчаянии огрызаясь на перекошенные злобой морды. — Нет, нельзя этого делать! Это неправильно!

— Подождите! — взревел Жало. — Тихо, все вы! — И он снова запрыгнул на Камень Вожака. — Всем молчать!

Кровожадные крики перешли в сердитое ворчание.

— Заноза Среднелистный прав, — выкрикнул Жало, одобрительно кивая молодому бабуину. — Он верно говорит: убить сейчас Ореха, значит так же нарушить Закон, как это сделал он. Мы должны проявить милосердие. И мы его проявим.

— А как насчёт справедливости? — послышался сзади гневный голос.

— Будет и справедливость, Зарубка, — мрачно отозвался Жало. — Ореха следует изгнать из племени Ясного Леса без права вернуться.

— Нет! — всхлипнул Орех, и все бабуины тотчас же повернулись к нему. — Нет, Жало, прошу тебя. Я невиновен.

Три крупных бабуина — Букашка, Камень и Песок, самые преданные Гусенице члены свиты, — прыгнули вперёд, оскалив зубы.