Он должен был отпустить Алёну. Сначала этого очень хотелось – прекратить все эти драмы и выяснения. Потом стало стыдно. Потом больно. Больно, на самом деле, было до сих пор. От любви ли, или от вины, а может, отчего-то еще, что Павел был просто не в состоянии осознать, но он остро ощущал своё одиночество. Сейчас и всегда.

Катя шла, не привлекая к себе внимания, лишь иногда напоминая о чем-то из детства: заблудившейся корове бабы Дуни, которую они всем детским табором гоняли по лесу, пытаясь увести к дому (Паша смеялся, он забыл про этот случай); или про то, как она однажды чуть не вывалилась из чердачного окна дома дяди Вити, а Паша схватил её за хлястик на шортах.

– Вообще не помню такого, – серьезно сказал он, повернувшись к ней всем телом, – когда это было?

– Я уже не помню, когда точно, мне было лет десять, наверное.

– И что мы делали на чердаке у Витьки-пьяницы?

– Не называй его так, пожалуйста. Дядя Витя пустил нас поискать драгоценности, – улыбнулась Катя, – мы тогда часто на чердаках копались, искали что-нибудь интересное. Раньше же всё на чердак поднимали, а иногда просто бросали там ненужное и забывали. А мы ползали и собирали, что найдем: бутылочки маленькие, полные опилок тетради, прялки, новогодние игрушки. Там много всего было. Неужели ты совсем не помнишь? – Паша продолжал рассматривать Катю, внимательно слушая. Её широкий рот с четко очерченными губами, уже слегка побледневшими на холоде, двигался мягко, взгляд блуждал по разным точкам вокруг, возвращаясь к собеседнику лишь иногда. – И я, открывая какую-то книжонку, привалилась к чердачному окну, а оно возьми, да и откройся. Помню, как начала хвататься за воздух, даже закричать не успела, и уже завалилась наружу с головой, когда вдруг неожиданно повисла в воздухе. Это ты меня схватил, – Катя наконец остановила взгляд на Паше, и он тут же вспомнил испуганные серые глаза бледной худощавой девочки из детства, которую он втащил на чердак, спасая от падения.

– Точно. 

Недалеко от озера ребята обошли небольшой дом, окрашенный в бледно-желтый цвет. Наличники на окнах и входной двери были белыми, всего этих окон было два с обоих сторон от входа. Он казался крошечным на фоне сосен и озера, но, безусловно, не был совсем маленьким.

– Кто здесь живёт? Похоже на кукольный дом.

– Это один из наших домов, «Июль», – ответила Катя, указав на красивую неброскую табличку над дверью, где были крупные резные буквы с названием месяца, а над ним размером поменьше написано «Громов».

– Почему июль?

– У нас все дома носят названия месяцев.

– Значит, у вас их двенадцать?

– Еще нет. Сейчас всего пять. Этот самый уединенный, в лесу, с выходом к озеру. Постояльцы, которые здесь останавливаются, ищут тишины и покоя. Мы не навязываемся. Если гости захотят, мы даже не будем с ними общаться. А некоторым я привожу продукты и оставляю у двери, чтобы совсем не тревожить.

Паша услышал гордость в её словах. Она любила это место: и конкретный дом, и, вероятно, весь гостевой комплекс. Он смутно помнил, что раньше здесь был заброшенный дом, закрытый от детей, но они активно играли вокруг.

– Мне нравится, как ты говоришь об этом, – сказал он, повернувшись, – моя коллега так говорит о своих детях, которых регулярно возит на танцевальные конкурсы.

– «Июль» и вон тот дом, – Катя указала на домик с другой стороны озера, мимо которого он вчера проходил, – мои любимые. Их строили уже при мне. Я занималась планировкой и обстановкой, у «Августа» я сама ухаживаю за цветами.

– Покажешь мне их когда-нибудь?

– Конечно, – легко согласилась она и обернулась на громкий лай, доносящийся из-за деревьев, пытаясь увидеть, что происходит. – Ты с Димой виделся уже?

– Еще нет.

– Тогда идём.

Когда, пройдя по лесной тропе вдоль озера, ребята вышли к пирсу, Паша увидел, что у воды стоит мужчина, а рядом с ним резвился ретривер, подкидывая вверх и снова подбирая с земли толстую палку. Незнакомец повернулся, и Паша его мгновенно узнал. Да, это действительно был Митя Громов. Он широко улыбнулся, показывая ответное узнавание.

– Поглядите-ка, кто тут у нас вырос! – восторженно произнёс Дима, пожимая руку и слегка приобнимая Павла.

– Ты, я смотрю, тоже успел поседеть, – рассмеялся тот в ответ, намекая на серебристую щетину на скулах соседа.

– Это иней, – гордо отмахнулся Митя с улыбкой.

Катя смотрела на брата с обожанием, в глазах появился неожиданный блеск, которого не было ни разу за всю прогулку. Она ловила каждое его слово, преданно сопровождала каждый вдох. И почему-то это наблюдение вызвало в Паше необъяснимое доверие к седеющему мужчине перед ним.

Подбежал ретривер, долго обнюхивал ноги чужака, подняв хвост трубой, потом посмотрел на Катю и как будто улыбнулся, широко открыв пасть, и только после получения молчаливого согласия хозяйки, как понял Паша, огромный пёс поднял к нему свою массивную, но красивую морду.

– Это наш Ромео, – ласково произнесла Катя, наклоняясь к собаке и гладя его по носу.

– Привет, парень!

– Чем вы занимались? – спросил Дима. – Осматривали владения?

– Прошлись до реки и обратно, Катя немного рассказала о вашей жизни здесь.

Не сговариваясь, ребята двинулись по широкой тропе в сторону дома Громовых, и Паша впервые во взрослой жизни видел лес и постройки с этой стороны. Слева узкая дорожка уводила в сторону «Августа». Его крыльцо с небольшой верандой смотрело на основную тропу, за парой окон с этой стороны дома стояла темнота, он пустовал. Дальше на протяжении почти ста метров росли деревья: дубы, осины, лиственницы, затем начинался сад с плодовыми деревьями и пустые пространства, где, как решил Паша, по теплу появятся клумбы. По правую руку шли хозяйственные постройки. Паша увидел небольшой трактор, синий пассажирский уазик, мотоцикл и массу строительного инструмента вдоль одной из стен, которая открывалась с тропы. 

Пока Паша смотрел по сторонам, Дима рассказал о том, что работает вахтами и раз в два месяца уезжает на север. Вероятно, подумал, Павел, это помогает молодому мужчине вносить разнообразие в свою жизнь, потому что едва ли можно было представить, что человек в его возрасте с удовольствием мог жить безвылазно в этой глуши. Едва ли красота природы могла компенсировать ему блага цивилизации. Но несмотря на эти мысли, он чувствовал уважение к Диминому выбору – продолжать дело своего отца на земле деда.

– А вот наш «Январь», – сказала Катя, указывая на дом справа.

Это был обычный деревенский дом из его детства, свежевыкрашенный, с чистыми окнами и нарядными белыми ставнями. Он соседствовал с новым большим домом Громовых, имел свой забор из частых зеленых вертикальных реек и две калитки: одна выходила на дорогу, вторая – во двор Громовых. 

– А дальше дом дяди Вити, – продолжала Сова, и первое, куда посмотрел Паша, было прямоугольное чердачное окно.

– Здравствуйте, здравствуйте! – услышал он за спиной и обернулся. На высокой веранде главного дома стояла Анна Громова. – Сколько лет, сколько зим!

– Здравствуйте, тётя Аня! – весело крикнул Паша в ответ, двинувшись к ней, чтобы ответить на приглашение обняться. Она обхватила его плечи с двух сторон и внимательно вгляделась в лицо.

– Ну что за парень вырос! – ласково произнесла женщина. – А кудри где?

– Стригу, – улыбнулся Паша в ответ.

Светлые глаза, обрамленные лучиками возрастных морщинок, внимательно изучали его, глядя с восхищением. В детстве тётя Аня немного с ним общалась: «здравствуйте – здравствуйте», иногда спрашивала, не видел ли Паша её детей или как дела, но не больше, по крайней мере он не помнил ничего более близкого. Хотя, кажется, с мамой они иногда гуляли по вечерам, но эти воспоминания были совсем туманными.

– Ты, конечно, вылитый дед, Павлик! Смотрю на тебя, и как будто снова молодуха, приехала с мужем к его родне впервые, и Иван Степаныч передо мной. Он, конечно, постарше был тогда, но прям вижу его в тебе. Удивительное дело!