— Ильдар, — произнёс он негромко, почти лениво. И это простое имя прозвучало как вызов.

Ильдар остановился напротив стола, но садиться не стал.

— Егоров. У меня мало времени.

Богдан чуть приподнял бровь — единственное движение, выдававшее хоть какую-то реакцию. Потом неспешно отставил бокал, в котором плескалась янтарная жидкость, и наконец перевёл взгляд на меня.

И вот тут я поняла: он не просто смотрел. Он раздевал взглядом, но делал это так изящно, что со стороны могло показаться, будто он просто вежливо оценивает нового человека. Лёгкий наклон головы, едва заметная пауза, будто он взвешивал каждое слово, прежде чем его произнести.

— А это кто? — спросил он, и голос у него был бархатный, обволакивающий, но под этим бархатом пряталось что-то острое. — Твоя помощница? Или… что-то более интересное?

Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы. Хотелось съёжиться, стать меньше, незаметнее. Но я выпрямилась, сжала планшет чуть крепче и постаралась смотреть прямо перед собой, не встречаясь с этим взглядом.

— Стажёрка, — коротко бросил Ильдар. — Практика.

Богдан снова скользнул по мне взглядом: медленно, нарочно неторопливо, как будто имел на это право. И в этом взгляде было столько наглости, что она ощущалась почти как физическое прикосновение.

— Практика… — протянул он, будто пробуя слово на вкус. — Знаешь, Ильдар, я всегда считал, что практика — дело полезное. Особенно если подходить к ней творчески.

Он чуть наклонился вперёд, будто доверительно делился какой-то тайной. Но в этом наклоне было столько хищного, столько угрозы, что у меня по спине пробежал холодок.

— Например, — продолжил он, не сводя с меня глаз, — можно учиться не только бумажки перекладывать. Можно учиться… чувствовать момент. Угадывать желания. Быть полезной.

Каждое его слово было как капля ледяной воды. Не грубость, не откровенное оскорбление, а этакая изысканная наглость, упакованная в вежливые фразы. И от этого становилось только страшнее.

Ильдар не шевельнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Но я вдруг заметила, как у него на скуле дёрнулся нерв — еле уловимо, почти незаметно. И ещё: пальцы на краю стола чуть сжались, побелели на костяшках, будто он сдерживал себя из последних сил.

— У нас договор, — сказал он ровно, но в этой ровности слышалась сталь. — Если он тебе нужен — подписывай. Если нет — не будем тратить время.

Богдан откинулся на спинку стула, скрестил руки. Поза расслабленная, но в ней чувствовалась угроза — как у кота, который только притворяется ленивым.

— Теряешь хватку, Ильдар, — тихо произнёс он. — Раньше ты не боялся рисковать. А теперь… прячешься за бумажками. И за людьми.

Последнее слово он выделил едва уловимой паузой, будто специально давал ему осесть в воздухе, тяжёлое и неприятное.

В этот момент я вдруг поняла: они не просто деловые партнёры, которые друг другу не нравятся. Между ними было что-то большее. Какая-то старая, глубокая вражда, спрятанная под слоями вежливости и сухих фраз. И эта вражда была не про бизнес. Она была про что-то личное, про прошлое, которое до сих пор жгло.

Богдан снова посмотрел на меня, и теперь его взгляд стал слишком откровенным, слишком вызывающим, слишком любопытным словно он намеренно испытывал границы дозволенного. Я отводила глаза, старалась смотреть на скатерть, на бокал, на любую деталь, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Но он словно ловил мой взгляд, возвращал его обратно, удерживал, не давая сбежать. От этого по коже бежали мурашки, холодные и противные, будто по спине ползли ледяные пальцы.

— Ладно, — он лениво махнул рукой, будто сбрасывая с себя скуку. — Пусть твои бумаги посмотрят. Мои юристы разберутся.

Он хлопнул в ладоши — резко, властно, и тут же рядом возник официант, будто ждал этого сигнала.

— Принеси шампанское и фрукты, — бросил Богдан, даже не глядя на него. — И побыстрее. Хочу отметить начало нашего… плодотворного сотрудничества.

Потом снова перевёл взгляд на Ильдара, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего у меня внутри всё сжалось: холодный азарт, предвкушение охоты.

— Останьтесь, — сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как приказ, скрытый под маской любезности. — Поужинаем. Поговорим. Как старые знакомые.

Слово «знакомые» он произнёс с едва уловимым нажимом, будто в нём прятался какой-то скрытый смысл, понятный только им двоим.

— Мы не старые знакомые, — твёрдо ответил Ильдар. — И мы не останемся.

Он сделал шаг назад, потянув меня за собой. Но не успели мы развернуться, как Богдан резко поднялся так быстро, что стул чуть не опрокинулся. Он обошёл стол и встал прямо передо мной, слишком близко, нарушая все границы.

Его рука небрежно скользнула по спинке моего стула: вроде бы просто опирался, но я почувствовала, как от этого лёгкого касания по коже пробежал неприятный холодок. Он наклонился чуть ближе, будто хотел что-то сказать мне на ухо, и я уловила запах его парфюма: дорогой, пряный, подавляющий.

— Знаешь, — тихо, почти шёпотом произнёс он, глядя мне прямо в глаза, — в нашем мире выживают только те, кто умеет брать. Без спроса. Без извинений. Ты ещё этого не поняла?

Это не было флиртом. Это была демонстрация силы, спокойная, уверенная, безжалостная. Он словно проверял, насколько тонкой была моя броня, и наслаждался тем, как она трескалась.

И в тот момент, когда мне показалось, что я сейчас просто рухну от этого ледяного давления, Ильдар шагнул вперёд — не резко, не театрально, просто встал между нами, как стена.

— Хватит, — сказал он тихо, но в этом «хватит» звучала сталь, от которой даже у меня по коже побежали мурашки. — Ты знаешь границы. Не переходи их.

Богдан замер, чуть склонил голову, будто оценивал, насколько далеко можно зайти. В воздухе повисло напряжение, густое и тяжёлое, и на секунду мне показалось, что они сейчас сцепятся прямо здесь, посреди зала, не обращая внимания на людей вокруг. Их взгляды скрестились, как клинки, и в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике.

Но Богдан не стал переступать черту. Вместо этого он медленно отступил на шаг, поднял руки в этом нарочито примирительном жесте, и улыбнулся. Улыбка вышла холодной, хищной, будто он лишь откладывал охоту, но не отказывался от неё.

— Какой ты теперь правильный, — протянул он, и в голосе скользнула насмешка, тонкая, как лезвие. — А ведь когда-то сам учил меня: «Бери, пока дают. А если не дают — бери силой».

Он не сказал прямо, что они знакомы, не упомянул никакого общего прошлого. Но эта фраза повисла в воздухе, тяжёлая и многозначительная, и я вдруг поняла всё без слов: они знали друг друга. И не просто знали ненавидели. Эта ненависть была старой, глубоко въевшейся, спрятанной под слоями сухих фраз и вежливых масок.

— Тогда я был другим, — ровно ответил Ильдар. — А сейчас хватит.

Он взял меня за руку — не грубо, но твёрдо, так, чтобы я точно пошла за ним, — и повёл к выходу.

Мы просто ушли. Дверь кафе закрылась за нами, отрезая этот тяжёлый, пропитанный властью и холодом воздух. На улице было свежо, чуть сыро, и этот ветер будто смывал с кожи ощущение чужого, наглого взгляда.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как понемногу отпускает напряжение. Пальцы всё ещё подрагивали, но теперь уже не от страха, скорее от того, как близко мы прошли к чему-то опасному.

Ильдар не отпустил мою руку, пока мы не дошли до машины. Он открыл мне дверь, подождал, пока я сяду, потом обошёл и сел сам. Завёл двигатель, но не торопился трогаться. Просто посидел минуту, глубоко и ровно дыша, будто собирал себя по кусочкам, возвращая контроль, который в кафе едва не выскользнул из рук. Я видела, как он сжимает и разжимает пальцы на руле, как старается выровнять дыхание, как борется с той волной ярости, которая чуть не захлестнула его там, внутри.

— Может, вам водички купить?

Предложила я, но н лишь рявкнул как ненормальный

—Да не надо мне ничего!!!

Я поёжилась, но больше его трогать не стала