— Здравствуй, сука.

* Любовь *

— Здравствуй, сука, — произнесла я, глядя прямо на его мать.

Она побледнела, но только на секунду.

Потом медленно откинулась на спинку кресла, поджала губы и посмотрела на меня тем самым взглядом, которым много лет назад пыталась поставить меня на место.

Тогда я была слишком молодой, слишком испуганной и слишком зависимой от чужого мнения.

Мне хотелось понравиться ей, доказать, что я достойна ее сына, поэтому каждое резкое слово било в самое больное.

Сейчас перед ней стояла уже не та девочка.

Я прожила без Саши одиннадцать лет, одна вырастила нашего сына, научилась отвечать за себя и больше не собиралась позволять этой женщине решать, кому со мной быть и какое место я должна занимать в чужой жизни.

— Как ты со мной разговариваешь? — возмутилась она, выпрямляясь в кресле. Рука потянулась к чашке, но пальцы едва заметно дрогнули, и она тут же отдернула их, поняв, что я заметила. — Ты врываешься в мой дом, оскорбляешь меня и еще смеешь стоять здесь с таким видом?

— С каким видом мне надо стоять после того, что ты устроила? — я шагнула ближе, не снимая пальто и не собираясь присаживаться. От одного взгляда на эту комнату меня выворачивало. Здесь всё оставалось на своих местах: светлые шторы, тяжелая мебель, фотографии Саши на стене, среди которых не было ни одной со мной и Даней. Она годами выстраивала вокруг себя красивую картинку заботливой матери, а сама раз за разом ломала жизнь собственному сыну. — Может быть, поклониться тебе в ноги? Поблагодарить за то, что ты снова попыталась нас развести? Или сделать вид, что ничего не произошло, чтобы тебе было удобнее?

Она внимательно посмотрела на меня, и по ее лицу я поняла: всё знает. Не удивлена моими словами, не пытается понять, о чем речь. Только решает, как лучше выкрутиться и в какую сторону повернуть разговор, чтобы снова выставить виноватой меня.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — произнесла она после короткой паузы, но получилось слишком поспешно.

— Не понимаешь? — я достала телефон, открыла фотографию, сделанную на террасе ресторана, и протянула ей экран. — Тогда посмотри внимательно. Узнаешь?

Она бросила на снимок короткий взгляд и сразу отвела глаза. Этого было достаточно. Ни удивления, ни вопроса, кто эти люди.

Только раздражение от того, что я нашла Нину слишком быстро и теперь стою перед ней с доказательствами.

— И что я должна здесь увидеть? — холодно спросила она, складывая руки на груди.

— Нину. Бывшую жену Саши. Ту самую, которая два дня назад пришла ко мне домой, представилась его нынешней женой, показала паспорт и заявила, что этот мальчик — сын Саши. Только сегодня мальчик называл папой вот этого мужчину. Нина висела у него на шее, целовала в щеку и выглядела совершенно довольной жизнью. Тебе продолжить или ты уже вспомнила, о чем я говорю?

Она отвернулась к окну и тяжело выдохнула, всем своим видом показывая, что разговор ей неприятен не из-за вины, а из-за моей несдержанности. Я уже знала эту манеру. Сейчас она попытается объяснить, что всё сделала ради Саши. Что я сама вынудила ее вмешаться. Что она мать и лучше понимает, какая женщина нужна ее сыну.

— Да, — сказала она наконец. — Я попросила Нину поговорить с тобой.

От ее спокойного признания меня обожгло яростью. Где-то внутри я всё еще надеялась, что ошиблась.

Что Нина сама решила отомстить бывшему мужу, а его мать здесь ни при чем. Но нет.

Она произнесла это так, словно попросила соседку полить цветы, а не заставила женщину прийти в мой дом и разрушить чужие отношения.

— Поговорить? — переспросила я, сжимая телефон в ладони. — Ты называешь это разговором? Она соврала мне, что Саша женат. Показала документы. Привела чужого ребенка и назвала его сыном Саши. А я после этого поехала к нему и сказала, чтобы он не возвращался. Он ушел на три месяца, не понимая, что произошло. Ты знала, к чему это приведет?

— Знала, — ответила она, не повышая голоса. — На это и рассчитывала.

Я несколько секунд молчала, потому что не верила, что мать может говорить о боли собственного сына с таким безразличием.

Она прекрасно представляла, в каком состоянии он уйдет. Знала, что не сможет связаться со мной, что будет прокручивать наш последний разговор и искать причину в себе. И всё равно считала свой поступок правильным.

— Ты больная, — выдохнула я. — Тебе лечиться надо, а не чужую жизнь устраивать.

— Не смей разговаривать со мной таким тоном, — резко бросила она и поднялась из кресла. Теперь мы стояли друг напротив друга, и я впервые заметила, как сильно она постарела. Но ни возраст, ни усталость не сделали ее мудрее. Наоборот, она будто окончательно поверила, что имеет право вмешиваться, потому что прожила дольше и одна воспитала сына. — Я делаю то, что должна была сделать давно. Ты не достойна Саши.

Эта фраза уже звучала когда-то. Почти теми же словами. Тогда она заставила меня сомневаться в себе, потому что я не знала, кем стану, чего добьюсь и сумею ли одна воспитать ребенка.

Сейчас мне хотелось только рассмеяться ей в лицо.

— А кто достоин? — спросила я, медленно убирая телефон в карман. — Ты уже нашла подходящую кандидатуру? Или снова будешь перебирать всех женщин вокруг него и решать, кому разрешить подойти к твоему взрослому сыну?

— Точно не ты, — отрезала она. — Саша — офицер. Ему нужна женщина со статью, с воспитанием, которая понимает, как вести себя в обществе и что значит быть женой военного. А ты простушка. Вечная суета, эти твои свадьбы, чужие банкеты, проблемы, которые ты на себя взваливаешь. Ты импульсивная, эгоистичная, сначала делаешь, потом думаешь. Рядом с ним должна быть мудрая, спокойная женщина, которая не будет устраивать сцены и тянуть его в свою бесконечную драму.

Я смотрела на нее и не понимала, как человек может настолько не видеть собственного сына. Она говорила о нем как о красивом звании, форме и должности, к которым нужно подобрать соответствующее украшение.

Ей не была нужна женщина, которую Саша любит. Ей нужна была удобная невестка — молчаливая, благородная в ее понимании, готовая терпеть, улыбаться и соглашаться со свекровью во всем.

— Ты хоть раз спросила у Саши, какую женщину хочет он? — спросила я. — Не офицер Шарапов, не твой единственный сын, которого ты всю жизнь держишь за руку, а взрослый мужчина? Ты вообще умеешь его слышать?

— Я мать. Я знаю его лучше, чем кто-либо.

— Нет, — я покачала головой. — Ты знаешь только того Сашу, которого сама себе придумала. Удобного, послушного, обязанного всю жизнь доказывать тебе благодарность. Ты не знаешь, чего он боится. Не знаешь, как он смотрит на Даню. Не видела, как он ждал, когда сын впервые назовет его папой. Не знаешь, каким он бывает дома, когда снимает форму и перестает быть тем великим офицером, которым ты так гордишься. Ты не знаешь своего сына. Ты просто привыкла считать, что имеешь на него право.

Ее лицо исказилось. Я попала точно в цель, и она это почувствовала.

— Не тебе судить о наших отношениях. Ты появилась снова и сразу решила, что можешь занять главное место в его жизни.

— Я не занимала его. Он сам пришел ко мне.

— Потому что ты давишь на чувство вины! — повысила она голос и сделала шаг вперед. — Ты постоянно напоминаешь ему об этих одиннадцати годах, о ребенке, о том, что он якобы всё пропустил. Конечно, он чувствует себя обязанным. Ты этим пользуешься.

— Я ни разу не просила его возвращаться из чувства вины. Ни разу не заставляла общаться с Даней. Наоборот, боялась, что сын к нему привяжется, а Саша снова исчезнет. Но он остался. Сам. Потому что любит сына и потому что любит меня.

— Любовь проходит, — процедила она. — А последствия остаются.

— Ты опять решила проверить это на нас?

Она сжала губы, а потом с раздражением махнула рукой, словно устала объяснять очевидные вещи глупому ребенку.