— Куртку, — сказал я Виктору Петровичу.

— Что?

— Куртку мою дай.

Он посмотрел на меня с подозрением, но куртку протянул. Я выхватил ее из его рук, дернул на себя, потом встретился с ним взглядом.

Он ждал, что я снова начну спорить. Ждал, что сорвусь. А я уже принял решение. Не потому что он меня продавил.

Нет. Не дождется.

Просто сейчас рядом с Любой и Даней я был нужнее, чем в этом коридоре с гордой мордой и перспективой сесть на лавку за решеткой до утра.

— Буду через шесть дней, — сказал я.

Он коротко кивнул, будто именно этого и добивался. — И без фокусов, Шарапов.

— Фокусы закончились.

— Очень надеюсь.

— Зря, — бросил я уже на ходу, но спорить дальше не стал.

Я пошел к ним. По коридору, мимо моей матери, которая попыталась сделать шаг ко мне. Я даже не посмотрел в ее сторону. Если бы посмотрел, сорвался бы. А мне нельзя было.

Когда я подошел, сын первым поднял голову.

Я присел перед ними на корточки, чтобы быть ниже, чтобы не нависать. Посмотрел сначала на него.

— Ты молодец, — сказал я. — Полицию вызвал быстро.

Даня сглотнул и кивнул.

— Я думал… он маму…

— Ты все правильно сделал, — перебил я. — Слышишь? Все правильно.

Потом я посмотрел на Любу. Она пыталась отвернуться, будто не хотела, чтобы я видел ее лицо. Поздно. И эту ее боль, которую она опять пыталась спрятать за злостью.

Я протянул руку, но остановился на полпути.

— Люб.

Она подняла глаза.

— Тебя отпустили?

— Отпустили.

— А Валера?

— Валера пусть пока радуется, что живой.

— Саша…

— Я молчу, — сказал я. — При ребенке молчу.

Даня вдруг фыркнул. Совсем коротко, нервно, почти без улыбки, но я услышал. И у меня от этого внутри что-то дернулось. Впервые за этот вечер не от злости. От чего-то другого.

Люба тяжело выдохнула, прижала салфетку к губе и посмотрела куда-то в сторону, туда, где у стойки снова маячила моя мать. Я проследил за ее взглядом, потом вернулся к ней.

— Что она сказала?

Люба сжала губы.

— Потом.

— Люб.

— Потом, Саш. Не сейчас.

Я кивнул. Не стал давить. Хотя внутри снова закипало. Потому что если мать сказала что-то про Даню, про меня, про то, что Люба сама виновата, я… Нет. Потом. Сейчас не об этом.

Я поднялся и протянул ей руку.

— Пойдем. Дадим объяснения и уедем.

Она посмотрела на мою ладонь, потом на меня. Несколько секунд. Долго. Будто решала, можно ли ей сейчас опереться на меня. И это было больнее любого крика.

Потому что когда-то она прыгала мне в руки с пожарной лестницы без мысли, что я не поймаю.

А сейчас думала, можно ли взять мою руку в отделении полиции после того, как ее муж ударил ее, моя мать снова влезла в ее жизнь, а я вот такой явился и устроил драку.

Наконец она вложила пальцы в мою ладонь.

Я сжал их. Не сильно. Так, чтобы она знала: я рядом.

— Буду через шесть дней, — повторил я уже самому себе где-то внутри.

Потому что через шесть дней мне придется уйти.

Но до этого я не отойду от них ни на шаг.

* Любовь *

Я стояла напротив этой желчной женщины в коридоре отделения и держалась только потому, что рядом был Даня.

Губа болела, нос снова начинал саднить, под глазами тянуло от усталости, голова после удара о шкаф гудела, а мне еще надо было стоять и слушать ее, потому что, видимо, одного Валеры на сегодня судьбе показалось мало.

Вот же песня…

Она подошла ко мне не сразу, сначала стояла возле мужчины в погонах, говорила с ним вполголоса, то и дело косилась на меня, на сына, на дверь кабинета, куда увели Сашу, а потом все-таки направилась к нам, и я уже по одному ее лицу поняла: добра ждать не стоит.

Ни извинений, ни раскаяния, ни хотя бы человеческого вопроса о том, что случилось.

Размечталась я, куда там.

Она смотрела на мое разбитое лицо так, как смотрят на грязное пятно на скатерти, и от этого меня начало трясти еще сильнее, чем в такси.

Даня сидел на лавке, сжимал рюкзак на коленях, и я специально встала чуть впереди, закрывая его собой, потому что не хотела, чтобы эта женщина даже взглядом до него дотронулась.

Не после того, как она одним своим “как лучше” вырвала у него отца на одиннадцать лет.

Она остановилась передо мной, поджала губы, окинула меня с ног до головы и сказала так, что у меня сразу зазвенело в ушах:

— Ну что? Пришла? Тебя тут ждали, что ли?

Я медленно повернула голову к сыну:

— Дань, отойди, пожалуйста, на минуту.

Он сразу понял, что сейчас будет не обычный разговор, встал нехотя, отошел к стене, но далеко не ушел, а я мысленно сказала себе: только не при нем, Люба, только держи рот на замке, не дай этой женщине устроить ребенку еще один спектакль.

Только вот она, конечно, не собиралась щадить ни меня, ни его.

— Нечего мальчика прятать, — усмехнулась она. — Все равно уже вырос, раз по отделениям с матерью катается.

— Не смейте говорить о нем! Вообще ни слова. Вы к нему никакого отношения не имеете.

 — Надо же, — протянула она и поправила ворот пальто, будто я ей не запретила лезть к моему сыну, а сделала замечание из-за ерунды. — Какая строгая стала. Раньше такой не была. Раньше глазками хлопала, Сашеньку ждала, ко мне за советами бегала. А теперь, смотрю, характер вырос. Только вид у тебя, Любовь, конечно... Кто тебе лицо-то так разукрасил? Муженек? Или ты опять сама все довела?

Я смотрела на нее и чувствовала, как в голове становится тесно от злости. Вот она. Та самая женщина, которой я когда-то верила.

Которая гладила меня по плечу, говорила, что я ей почти дочь, что Саша упрямый, но любит глубоко, что служба у него такая, надо потерпеть.

А потом тем же самым ртом сказала мне про другую женщину. Про беременность. Про то, что мне лучше не мешать.

— Вы пришли зачем? — спросила я. — Убедиться, что я плохо выгляжу? Убедились. Можете идти.

— Я пришла к сыну, — отрезала она. — Не к тебе. Ты всегда была временной неприятностью. Я тогда это понимала и сейчас понимаю. Саша тебе не пара был. Не пара. Я ему всю жизнь говорила. У него дорога, служба, положение, а ты… — Она снова посмотрела на мое лицо, на куртку, на руки, на ватный диск у носа и скривилась. — Ну вот и результат. С кем связалась, то и получила.

Я даже засмеялась.

— Не пара, — повторила я. — Вы за эти годы новых слов так и не выучили? Все одно и то же? Не пара. Не подходит. Не тот круг. Не та женщина. Вам самой не надоело?

— Мне надоело смотреть, как мой сын из-за тебя жизнь себе ломает, — резко ответила она. — Он мог нормально жениться, мог детей в семье растить, мог не таскаться за прошлым, если бы ты опять не появилась со своими бедами.

— Я появилась? — я шагнула к ней ближе, и она чуть дернула подбородком, но отступать не стала. — Это я появилась? Это я к нему домой пришла? Это я ему письма подсовывала? Это я сказала ему, что мне ничего не надо? Это я пришла к беременной девочке и сказала, что у ее мужчины другая?

— Не устраивай сцену, — процедила она. — Здесь люди.

— Люди? — я оглянулась по коридору, где действительно уже смотрели на нас: дежурная за стойкой, женщина с папкой, какой-то парень у автомата с водой. — Вот и отлично. Пусть люди слышат. Пусть слышат, как одна мать решила за сына, с кем ему жить, а потом одиннадцать лет молчала про родного внука.

— Не называй его так, — резко сказала она. — Еще неизвестно, что там у тебя за история.

— Что? — я даже переспросила, потому что на секунду не поверила своим ушам. — Ты прекрасно поняла. Сын вырос, похож — и что теперь? Саша мягкий на такие вещи, его этим можно взять. А ты всегда знала, куда ударить.

— Да вы больная, — выдохнула я. — Вы правда больная на всю голову.

Она усмехнулась, скотина, ни на секунду не сомневалась в себе.