Вот эти два слова попали в нее сильнее всего. Я видел. Слезы будто оборвались, лицо вытянулось, губы задрожали.

— Не говори так.

— Говорю. Потому что после этого я не знаю, кто ты мне. Мать? Мать так не делает. Ты забрала у меня сына. У него — отца. У Любы — возможность быть не одной. И все ради чего? Ради своих представлений, кто мне пара? Ради своей гордости? Ради того, чтобы я жил по твоей схеме?

— Я люблю тебя.

— Любовью это не называется.

Она встала из-за стола и пошла ко мне, но я отступил. Первый раз в жизни отступил от собственной матери так, будто от чужого человека. Она остановилась, поняв, и на лице у нее снова появилась паника.

— Саша, сынок…

— Не надо.

— Дай мне все объяснить.

— Объясняй, — сказал я. — Только без слез.Конкретно. Откуда письмо? Кто его написал? Почему ты сказала Любе про беременную женщину? Как эту хуйню прижумала? Кто была на фотографии? И почему я узнаю о сыне только сейчас?

Она молчала.

Вот тут я понял: она не готова говорить правду. Даже теперь. Даже когда все раскрылось. Даже когда я стою перед ней и прошу не как сын, а как человек, которому развалили жизнь. Она все еще считала, что может выбрать, какую часть мне дать, какую оставить себе.

Я кивнул.

— Понятно.

— Нет, подожди…

— Нет. Ты подождала уже одиннадцать лет. Хватит.

Я развернулся к выходу, но у двери остановился. Потому что было еще одно. Самое важное. То, что надо было сказать, чтобы она не вздумала лезть к Любе сама, давить, рыдать, просить встречи с внуком, устраивать свою привычную драму.

— Слушай меня внимательно, — сказал я, не оборачиваясь. — К Любе ты не пойдешь. К Дане тем более. Не позвонишь, не напишешь, не появишься у их дома, у школы, у секции. Если я узнаю, что ты полезла к ним без меня, я сделаю так, что ты вообще их никогда не увидишь. Поняла?

— Он мой внук, — прошептала она.

Я медленно повернулся.

— А ты ему кто? Женщина, которая украла у него отца? Подумай над этим, прежде чем произносить слово “внук”.

Она всхлипнула, но я уже не слушал. Вышел в коридор, хлопнул дверью и только в лифте понял, что руки трясутся. Не от слабости.

От того, как сильно я держал себя, чтобы не разнести эту кухню к чертям. Лифт ехал вниз, а я смотрел на свое отражение в мутном зеркале и видел мужика, который за один день постарел лет на десять. Смешно.

Вчера у меня был отпуск после ссоры с начальством, мотоцикл в гараже, пустая квартира и старая злость на женщину, которая когда-то исчезла.

Сегодня у меня есть сын. Есть Люба, которая смотрит на меня как на угрозу. Есть мать, которой я больше не доверяю ни на грамм. И есть одиннадцать лет, которые никто мне не вернет.

На улице я сел в машину и долго не заводился. Просто сидел, смотрел на двор и пытался дышать. В голове снова и снова всплывал Даня. Его рука в моей. Его вопрос:

— А вы откуда знаете?

 Господи. Пацан спросил, откуда я знаю его имя. А я хотел сказать: потому что я должен был выбрать тебе это имя. Должен был спорить с твоей матерью, как тебя назвать. Должен был забирать вас из роддома.

Должен был стоять над кроваткой и думать, что у меня теперь есть сын. Должен был учить тебя завязывать шнурки, держать удар, не лезть на рожон, защищать мать. Должен был быть рядом. А вместо этого стоял у подъезда, как прохожий.

Я достал телефон. Открыл переписку с Любой. Пальцы зависли над экраном. Хотел написать много. Что мать все подтвердила. Что я не знал. Что мне жаль. Что я готов ждать. Что хочу увидеть его снова. Что хочу поговорить. Что хочу ворваться в их жизнь и в то же время понимаю, что не имею права. Все это крутилось в голове, но на экран легла только одна фраза.

Он на меня похож.

Я отправил и откинулся на сиденье. Потому что это было единственное, что я мог сказать сейчас без крика. Без требований. Без боли, которая разрывала грудь. Он похож. Да.

И теперь я не собирался делать вид, что могу дальше жить, будто этого не знаю. Назад дороги уже не было. Ни для меня. Ни для матери. Ни для Любы.

Ни для этого мальчишки, который даже не понял еще, что его отец сегодня впервые в жизни стоял рядом с ним и едва не развалился от одного рукопожатия.

* Любовь *

Утром я проводила Даню в школу и решила, что сегодня спасусь работой.

Не в смысле уйду в дела и стану вся такая собранная женщина из журнала, нет.

У меня журналов в жизни хватало только на то, чтобы подложить под качающийся стол.

Я имела в виду другое: если вокруг будут звонки, письма, клиенты, площадки, подрядчики и чьи-то свадебные капризы, у меня хотя бы не останется времени сидеть и пялиться в телефон, ожидая, что Шарапов снова напишет. А я ждала.

Вот в этом и была самая большая мерзость. Я могла сколько угодно делать вид, что мне плевать, могла бурчать себе под нос, что у меня сын, работа, развод на носу и вообще взрослая жизнь, но рука все равно тянулась к телефону.

Проверить. Вдруг. А вдруг он написал? А вдруг у него что-то там в голове встало на место? А вдруг он не исчезнет опять? И от этого хотелось самой себе дать по лбу. Хорошенько. Чтобы мозги обратно на место встали.

Ой, наивная ты, Кузнецова. Ой, наивная.

В офис я приехала уже злая. На себя, на Сашу, на Валеру, на весь мужской род и немного на погоду, потому что весна на берегу — это отдельный вид издевательства.

Вроде солнце выглянет, а через пять минут такая сырость лезет под куртку, что хочется переехать в пустыню.

Я только дверь открыла, как Настя вылетела из переговорной с лицом, будто у нас не праздник сорвался, а банкетный зал взорвался вместе с тортом.

— Люба, хорошо, что ты приехала! — начала она с порога.

Я даже сумку поставить не успела.

— Что уже? — спрашиваю, стягивая куртку.

— Только не говори, что невеста передумала выходить замуж.

— Хуже.

— Хуже развода до свадьбы? Интересно.

— Мастер-класс по керамике накрылся. У мастера печь умерла, представляешь? Печь. Сегодня утром. Я прикрыла глаза, досчитала мысленно до трех, потом поняла, что трех мало, и досчитала до десяти.

— А запасной вариант?

— Есть девушка, но она делает не кружки, а тарелки.

— Настя, детям семь лет. Им все равно, как пачкаться глиной. Согласовывай тарелки, скажи родителям, что так даже моднее. Сейчас все едят из авторской керамики, пусть растят вкус с детства.

— А если спросят, почему поменяли?

— Скажешь, улучшили программу. Все. Следующий пожар.

Пожаров оказалось много. У одной клиентки фуршет вдруг вырос на пятнадцать человек, потому что ее муж “забыл сказать про коллег”. Забыть про пятнадцать человек — это, конечно, талант.

Я бы так хотела забывать про свои проблемы, но нет, мои ходят вокруг меня с плакатами и машут руками.

Другая невеста решила, что хочет не шампанское на welcome, а “что-нибудь необычное, но чтобы всем понравилось”. Я написала бармену и честно предупредила, что если он предложит коктейль с лавандой, я сама приеду и этой лавандой его придушу.

Потом фотограф требовал уточнить, где будет розетка, ведущий просил переслать тайминг уже в четвертый раз, потому что “файл потерялся”, а администратор площадки прислал схему зала в таком качестве, что я на ней видела не столы, а пиксельную кашу.

Я сидела за компьютером, открывала одно окно за другим и думала: вот оно, нормальное человеческое болото. Тут хотя бы понятно, кого ругать и за что.

К обеду я наконец добралась до той самой свадьбы, где были друзья Шарапова.

Я специально сначала отложила этот чат в сторону, потому что одно упоминание этой компании уже дергало внутри ненужную струну. Но работа есть работа. Открываю переписку, вижу новые правки от блондинки и сразу понимаю: кофе.

Без кофе читать такое опасно. Вдруг вырубит. Ночью спала плохой.

Я встала, дошла до кухни, налила себе кружку, вернулась к компьютеру и только тогда начала разбирать. Невеста писала длинно, подробно, без истерики, но так, что у меня глаз начинал дергаться после каждого второго пункта.