Еще несколько часов. Потом порт. Потом документы. Потом машина. Потом домой. Домой...

Это слово сейчас звучит совсем иначе. И чем ближе мы подходим к берегу, тем сильнее меня начинает раздражать абсолютно все вокруг. Особенно начальник.

Стоит ему только появиться в поле зрения, как внутри сразу поднимается злость. Его вечные нравоучения. Его привычка лезть туда, куда его никто не просит.

Его эта драгоценная крестница Нина... Господи, как же они меня все достали. И ведь понимаю, что настоящая причина совсем в другом. Просто рядом нет Любы. Нет Дани.

Нет той жизни, к которой я наконец-то успел привыкнуть. Остальное уже кажется какой-то бессмысленной возней.

Когда корабль окончательно становится к причалу, я забираю из каюты большой рюкзак, подхватываю тяжелую папку с документами и молча направляюсь к трапу.

Даже не смотрю по сторонам. Хочется как можно быстрее закончить со всеми формальностями и уехать.

Уже почти прохожу мимо, когда за спиной раздается знакомый голос:

— Шарапов!

Я даже не оборачиваюсь.

— Шарапов, если ты сейчас уйдешь...

Останавливаюсь. Медленно поворачиваю голову через плечо и устало смотрю на начальника. Ни злости уже нет. Ни желания что-то доказывать. Только усталость.

— Да пошел ты нахер.

Он даже рот приоткрывает от неожиданности.

— Что ты себе позволяешь?!

Я разворачиваюсь к нему уже полностью, смотрю прямо в глаза и впервые за долгие годы совершенно не чувствую никакого уважения к человеку напротив.

— Я сказал, чтобы ты пошел нахер. Я больше не хочу иметь с тобой никаких дел. Ни с тобой. Ни с твоей крестницей. Ни со всеми вашими играми. Понял? Живите как хотите, только от меня отстаньте.

Не дожидаясь ответа, снова разворачиваюсь и начинаю спускаться по трапу. Под ногами наконец оказывается твердая земля. Первые несколько шагов привычно ведет в сторону — после долгого похода организм еще помнит качку.

Голова немного кружится, но это пройдет через пару минут. Прохожу пропускной пункт, здороваюсь с охраной, выхожу на парковку и сразу замечаю свою машину.

Вся покрылась толстым слоем пыли. Чехол тоже стал серым, будто простоял здесь не несколько месяцев, а несколько лет.

Усмехаюсь, достаю из кармана ключи, нажимаю кнопку сигнализации и уже собираюсь снять чехол, как за спиной неожиданно раздается женский голос:

— Мужчина...

Я машинально оборачиваюсь.

Передо мной стоит Люба в синем платье.

Она смотрит на меня так, словно совершенно не узнает, и, виновато улыбнувшись, показывает рукой куда-то в сторону дороги.

— Машину из грязи достать не поможете? Я тут заблудилась на трассе...

* Александр *

Прошло два года, и за это время я успел понять одну простую вещь: беременная Любаня — очень злой человек.

Я, конечно, предполагал, что с её характером во время второй беременности мне будет непросто, но даже представить не мог, что моя первая любовь окажется первым человеком, которого я способен терпеть настолько долго, много и безоговорочно.

Причём терпеть не из последних сил, не сцепив зубы и не считая дни до родов, а с какой-то странной мужской радостью, потому что каждый её каприз, каждое недовольное сопение, каждый взгляд, обещающий мне скорую расправу за неправильно поставленную чашку, означают только одно, что она рядом. Моя.

Ворчливая, беременная и такая красивая, что иногда я просто останавливаюсь посреди комнаты и смотрю на неё, забывая, зачем вообще сюда пришёл.

Сейчас она сидит на диване, укутавшись в плед до самого подбородка, хотя в квартире достаточно тепло, и хмуро наблюдает, как мы с Данилом пытаемся выбрать фильм на вечер.

Живот у неё уже большой, седьмой месяц всё-таки, и наша дочь иногда толкается так сильно, что Люба останавливается посреди фразы, прижимает ладонь к боку и недовольно требует от ребёнка вести себя прилично.

Девочка, судя по всему, уже сейчас знает, что слушаться мать необязательно.

Данил утверждает, что это она в меня, Люба говорит, что двух таких людей в одном доме не выдержит, а я делаю вид, будто меня вообще не касается этот разговор.

И вот сейчас, когда мы с сыном уже почти договорились, что будем смотреть, она вдруг тяжело вздыхает, вытаскивает одну руку из-под пледа и произносит таким тоном, будто сообщает нам о серьёзной семейной трагедии:

— Я хочу кукурузу.

Я медленно поворачиваю голову и несколько секунд молча смотрю на неё, потому что знаю, что если сразу задать неправильный вопрос, вечер будет испорчен окончательно.

Данил рядом уже начинает давиться смехом, но быстро прикрывает рот ладонью, заметив, как мать переводит на него взгляд.

— Какую кукурузу, Любань? — осторожно спрашиваю я, откладывая пульт на подлокотник и заранее готовясь услышать нечто невозможное.

— Варёную, — отвечает она, сильнее кутаясь в плед и прижимая ноги к дивану. — Горячую. Мне холодно, и я хочу варёную горячую кукурузу.

Я бросаю взгляд на окно, за которым давно темно, потом на часы, потом снова на жену.

Она всё это замечает, конечно, и сразу недовольно поджимает губы.

— Ну что ты на меня так смотришь, Саша? — возмущается Люба, устраивая ладонь на животе. — Я в первую беременность вообще ничего не хотела так сильно, как сейчас. Ни клубники зимой, ни солёных огурцов ночью, ничего. А теперь хочу кукурузу. Разве я многого прошу?

— Мам, ну ты выбрала время, — не выдерживает Данил и всё-таки смеётся, откидываясь на спинку кресла. — Где он тебе сейчас её возьмёт? На поле поедет?

— Я не у тебя спрашивала, — сразу отвечает она сыну и прищуривается. — И вообще, что вы оба угораете? Я беременная женщина, между прочим. Мне нельзя нервничать.

— Мы не угораем, — говорю я, хотя сам уже еле сдерживаюсь, потому что выражение её лица слишком серьёзное для разговора о кукурузе. — Мы решаем, как спасти тебя от голодной смерти. Любань, ну чего ты? Может, что-нибудь другое хочешь? Я сейчас сделаю тебе бутерброд, разогрею суп или...

— Не хочу я бутерброд, — перебивает она меня и устало прислоняется к стене за диваном. — Я хочу варёную кукурузу. С маслом и солью. Горячую. Саша...

Последнее моё имя она произносит уже не раздражённо, а жалобно, и всё, на этом сопротивление заканчивается.

Я поднимаюсь с дивана, тянусь за телефоном, а Данил, наблюдая за мной, начинает смеяться ещё сильнее.

— Пап, ты реально поедешь?

— А у меня есть выбор? — спрашиваю я, натягивая домашнюю кофту и кивая на его мать. — Ты посмотри на неё. Ещё пять минут, и она нас обоих выселит.

— Обоих не выселю, — бурчит Люба, но уголки губ у неё всё-таки дрогнули. — Данил останется.

— Спасибо, мам, — довольно отзывается сын. — Я знал, что ты меня любишь больше.

— Конечно, — отвечает она и кивает на меня. — Ты хотя бы губку после себя на место кладёшь.

Вот так мы теперь и живём.

Кто бы мог подумать, что именно в другом городе, куда я когда-то ехать вообще не собирался, мы будем по-настоящему счастливы.

Я перешёл служить в другое место, окончательно отказался от прежней жизни, которая годами казалась мне единственно возможной, и впервые не пожалел ни об одном решении. Да, мне до сих пор иногда снится море.

Бывает, просыпаюсь среди ночи и несколько секунд не понимаю, почему вокруг такая тишина, почему под ногами не качает и почему рядом дышит женщина, положившая холодную ступню мне на ногу.

А потом вижу Любу, слышу из соседней комнаты, как Данил снова ворочается во сне, и понимаю, что именно сюда я и должен был прийти. У нас обычная семья, не картинка из красивого журнала.

Мы ругаемся, миримся, спорим из-за ерунды.

Иногда я не туда кладу губку, забываю протереть стол после обеда или оставляю кружку возле компьютера.

Люба каждый раз смотрит на меня так, словно я специально проверяю её нервную систему на прочность, а потом начинает читать небольшую лекцию о том, что взрослый мужчина, офицер и будущий отец дочери должен уметь вытирать за собой крошки.