Родной дом.

Подъезд.

Кривая лавка у клумбы.

Фонарь, который опять мигал через раз.

Господи, да я сейчас была готова расцеловать даже облезлую дверь в подъезд, лишь бы уже выйти из этой машины и закончить этот вечер.

Шарапов сбавил скорость, посмотрел по сторонам:

— В хорошем районе живешь.

Я прикрыла глаза на секунду и медленно выдохнула.

— Саш… можно просто довезти молча?

Мда.

Машина остановилась у подъезда, и я сразу потянулась к ручке, готовая выскочить так быстро, будто за мной черти гнались, но, конечно, он и тут успел раньше.

Отстегнулся. Вышел. Обошел машину и открыл мне дверь.

Ну конечно.

Джентельмен.

Я выбралась наружу, чувствуя, холодный воздух.

— Спасибо.

Он будто и не заметил моего тона.

Взял с сиденья мою сумку, захлопнул дверь и пошел следом к подъезду, словно это вообще его законное место — сопровождать меня…

Я уже еле держалась.

Честно? Еще немного и я бы либо разревелась прямо у двери, либо стукнула его этой самой сумкой по голове.

У подъезда он поставил сумку рядом, а потом вдруг встал так, что буквально перекрыл мне проход, и с этой своей невозможной наглостью спросил:

— Что, больше не скажешь мне ничего?

Я подняла на него глаза.

И в этот момент меня уже не злость взяла первой.

Усталость…

Я смотрела на него и не узнавала.

— Ты эгоиста кусок, — выдохнула я прямо ему в лицо. — Ты вообще не видишь, что мне не до встреч? Не до разговоров. Не до разборов. Вообще не до твоих “номерок оставишь”.

Шарапов дернул бровью, а я шагнула ближе, чтобы до него точно дошло.

— Посмотри на меня, саш!!! Просто посмотри.

Я сделала акцент на каждом слове.

— Я мокрая. Я грязная. Я замерзла. Я устала и мне домой надо. Мне лечь надо. А ты тут стоишь и мочишь свои шуточки, будто это вообще уместно.

На секунду он правда замолчал.

Взгляд у него скользнул по моему лицу, по волосам, по куртке, по джинсам, по обуви, заляпанной грязью, и я уже почти поверила, что до него наконец дошло.

Но это же Шарапов.

Он усмехнулся едва заметно и выдал своим фирменным тоном:

— То, что ты искупалась в луже, не значит, что я не хотел бы тебя снова увидеть.

Я уставилась на него так, будто передо мной стоял не человек, а диагноз на больного придумка я

Вот правда.

Невыносимый.

Просто невыносимый мудак.

— Захочешь — увидишь, — процедила я сквозь зубы. — Вот смотри. Я сейчас ухожу. Спасибо и всего доброго.

Вытащила ключи.

Пикнула домофоном.

И уже открывая дверь, не удержалась:

— Не рада была видеть.

Схватила сумку, влетела в подъезд и захлопнула за собой дверь, даже не оглянувшись.

И только когда оказалась внутри, под тусклым желтым светом, в этом знакомом подъездном запахе краски, пыли и чьих-то котлет, вдруг поняла, что у меня ноги дрожат.

* Любовь *

Я ввалилась в квартиру, будто за мной кто-то гнался, и только когда дверь за спиной закрылась, когда щелкнул замок, я поняла, насколько у меня уже нет сил. Вообще. Ни капли.

Я стояла в коридоре, еле-еле переводя дух, с сумкой в руке, мокрая, продрогшая, с ноющими от усталости ногами и ощущением, будто меня по этой ночи протащили волоком.

Неужели я правда дома?

И тут из комнаты вышел Даня. Сонный, лохматый, в своей любимой футболке. Щурится, трет глаза, еще толком не проснулся, но как только увидел меня, то распахнул их моментально.

— Ты, мам, как? — и сразу же шагнул ко мне. — Что случилось? Ты где была?

У меня внутри все дрогнуло. Господи, сынок…

— Ой, машина сломалась, — пробормотала я, стаскивая с плеча сумку, — Все в порядке, ты только не пугайся. Просто застряла.

Он посмотрел на меня очень внимательно. Вот прямо так, как иногда смотрят взрослые мужчины, когда пытаются быстро понять, насколько все плохо и что делать дальше.

Однако в ответ только кивнул.

— Я поставлю чай.

У меня аж губы дрогнули.

— Спасибо.

Я была рада, что у меня такой сын. Такой понимающий… заботливый. В такие минуты я была готова его хоть завтра со школы забрать и сказать мол:

— Сиди дома, отдыхай и прости, что мама так поздно вернулась и не дала тебе выспаться.

Я кое-как разулась, оставляя у порога все следы этого мерзкого вечера и поплелась в комнату за чистой одеждой.

Шла уже на одном упрямстве, потому что меня буквально шатало от усталости. Казалось, еще немного и я прямо тут, посреди квартиры, сяду на пол и не встану. Там только ползти потной до кровати. но такого я не допущу, бодримся.

Проходя мимо кухни, мельком заглянула в дверной проем и увидела, как Даня уже хозяйничает у стола. Поставил чайник, достал кружку и, сосредоточенно нахмурившись, распаковывал печенье.

Печенье… Для меня.

Я даже улыбнулась.

Вот ведь… копия Шарапова. И от этой мысли у меня в груди что-то кольнуло так неожиданно, что я аж разозлилась на саму себя.

— Только его мне сейчас не хватало для мозгового штурма.

Но Данина забота все равно грела душу. Очень.

Я быстро вытащила чистые вещи, домашние штаны, футболку, белье, халат, прижала все это к себе и уже по дороге в ванную крикнула:

— Спасибо, сынок! Спокойной ночи!

— Чай тебе оставлю тут! — донеслось следом.

— Угу!

И я буквально сбежала в душ.

Когда на меня полилась горячая вода, я прикрыла глаза и едва не застонала. Господи… Вот оно.

Вот сейчас я впервые за весь этот проклятый вечер почувствовала, что все. Все закончилось.

Я дома и не стою больше одна посреди черной трассы, не машу руками редким машинам, не боюсь, что кто-то выскочит из темноты.

Я стояла под этой водой и чувствовала, как с меня будто сползает весь этот адовый день.

Как будто я не просто мылась, а я отдирала от себя этот вечер по кускам.

Трассу. Лес. Холод.Беспомощность. Унижение. Страх. Его голос.

И от этого внутри вдруг стало так больно и так хорошо одновременно, что мне захотелось просто сесть прямо в этой душевой кабине на пол и разреветься.

Я устала. До ломоты в теле. До дрожи в руках. До той степени, когда тебе уже не хочется ни злиться, ни разбираться, ни даже думать.

Только стоять под горячей водой и повторять себе одно и то же:

— Все, Люба, все, домой добралась, хватит, пережила, этот день закончился. Господи, спасибо, что закончился. Спасибо, что я сейчас здесь, а не там, в этой темнот и сейчас могу просто дать себе право отогреться и ни с кем не разговаривать.

Горячая вода стекала по плечам, по спине, по рукам, смывала все.

И заодно, будто назло, смывала в памяти его голос.

— Привет, Кузнецова. Хорошо выглядишь.

Тьфу.

Ну и встреча. Ну и наглость.

— Номерок оставишь.

Да я ему что вообще? Совсем сумасшедший, что ли? Хотя не зря, наверное, как сам там бурчал, что у него на работе какие-то проблемы. Начальство его, видите ли, приложило. И правильно. Мало, видимо.

Раз у человека хватает настроения после такого кататься по ночам, подбирать бывших женщин на трассе и строить из себя чертового героя-спасателя с шуточками.

Я аж фыркнула, намыливая волосы. Надо же…

Столько лет прошло, а бесить он умел все так же мастерски. Одним голосом, одной усмешкой. Одним этим своим взглядом в зеркало заднего вида.

И все равно я поймала себя на том, что думаю о нем слишком много для человека, о котором вообще не собиралась вспоминать.

Нет. Хватит.

Не о призраке прошлого мне сейчас надо думать, а о настоящем. О машине, которая черт знает где. О том, как ее теперь вытаскивать? И как на работу ехать завтра в обед? Нужно показать зал для проведения свадьбы молодой паре. Вот о чем надо думать.

Когда я наконец выползла из душевой кабины, вся распаренная, с мокрыми волосами, в ванной уже висел густой пар, а зеркало затянуло так, что собственного лица было не видно. Я провела ладонью по стеклу и уставилась на свое отражение.