Я столько лет берегла Даню от этого. От этой правды. От фамилии Шарапова. От вопросов, на которые сама не знала, как отвечать без боли. Я растила его одна, потом пыталась встроить в свою жизнь Валеру, ошиблась, обожглась, но Даня оставался моим. Только моим.

А сейчас Саша стоял напротив и смотрел так, будто собирался войти в эту территорию без стука.

— Сядем в машину, — приказал он уже ниже. — Поговорим нормально.

Я покачала головой.

— Нет.

— Люба.

— Нет, Саша. Не сейчас. Не здесь. И вообще не так. Ты не можешь просто приехать, узнать что-то от своей мамы и требовать у меня сына. Он не вещь. Не потерянный чемодан. Не твоя награда за то, что ты наконец-то решил разобраться. Если бы ты хотел, ты бы приехал раньше, узнал бы познакомился и помогал бы нам хотя бы, я не требовала бы у тебя быть мне верным мужем… но отцом тогда… не сейчас, когда он взрослый уже. Уу него трудный возраст итак, обьявившегося папашки-промокашки ему еще не хватало. Не трави душу и не травмируй мне ребенка.

— Я не требую его, — сдержанно произнес он, но по глазам было видно, как ему дается каждый звук. — Я прошу дать мне его увидеть.

— Нет.

— Почему?

— Потому что он тебя не знает.

— Я не собираюсь врываться к нему с криком “Дарова, я батек твой”, Люб, — он резко провел ладонью по лицу и тяжело выдохнул. — Я не идиот.

— Очень спорно.

— Люб, не надо сейчас.

— А что мне надо? — я сорвалась уже громче и тут же оглянулась на подъезд, потому что меньше всего хотела, чтобы кто-то из соседей высунулся и получил бесплатный спектакль. — Стоять и благодарить тебя за то, что ты приехал? За то, что твоя мама через херову тучу лет решила исповедоваться? За то, что ты теперь хочешь его увидеть? А где ты был, Саш? Где ты был все это время? Я не про вчера. Не про два дня назад. Все эти годы где ты был? В пи… на верхней полке.

* Любовь *

Да, я переборщила. Понимаю это, но продолжаю смотреть ему в глаза.

Он смотрел на меня так, будто я каждое слово вбивала ему под кожу.

И мне от этого было не легче. Наоборот. Больнее.

Потому что какая-то маленькая, совсем глупая часть меня все еще хотела, чтобы он сказал что-то такое, от чего этот ужас станет не таким ужасным. Чтобы объяснил.

Чтобы оказалось, что не было той подлости, которую я годами носила в себе.

Но жизнь так не работает.

Ничего не стирается одной фразой. Ни беременность и проживание этого состояния в одиночку, ни роды без него, ни первые годы, где я сжимала зубы и делала вид, что справляюсь легко.

— Я был там, где меня оставили, — сказал он наконец, и в голосе у него скребло так, что мне захотелось зажмуриться. — С письмом, где мне объяснили, что я больше не нужен. С твоим исчезновением. С матерью, которая теперь сидит и трясется, потому что я впервые за много лет потребовал от нее не юлить. И с мыслью, что ты сама так решила.

Я сглотнула. В горле стало сухо.

— А я была с ребенком, — ответила я тише, — С твоим ребенком, Саша. И тоже с твоей матерью, которая объяснила мне, что у тебя там другая беременная, что мне надо подождать, что тебе нельзя ломать службу, что потом все как-нибудь решится. А потом выяснилось, что у тебя “другая”, и я поняла, что все. Хватит. Бегать, унижаться, доказывать, что я не какая-то временная девочка, мне было не к лицу. Я была беременна. Я была одна. И да, я решила, что мой сын будет моим. Потому что ты меня не искал.

— Мне сказали, что ты не хочешь, чтобы я искал.

— А мне сказали, что у тебя новая жизнь.

Мы оба замолчали.

Вокруг вдруг стало слишком шумно: где-то хлопнула дверь подъезда, проехала машина, на детской площадке скрипнули качели, кто-то из соседей ругнулся у мусорки.

Обычный день. Обычный двор. А у меня прямо у подъезда рушилась вся версия моей жизни, с которой я прожила столько лет. И я не знала, что с этим делать.

Орать? Плакать? Бить его этим пакетом со сгущенкой? Смешно.

— Я хочу его увидеть, — повторил Саша, но уже иначе. — Люб, войди в мое положение.

Я почти рассмеялась, но совершенно без радости.

— В твое положение? Серьезно? А в мое кто-нибудь входил? Когда я с пузом ходила? Когда мне было страшно? Когда я Даньку рожала? Когда он ночью орал, а я сидела на полу рядом с кроваткой и думала, что сейчас сдохну от усталости? Когда он болел? Когда я выбирала, купить себе сапоги, потому что мои порвались, или оплатить ему секцию? Когда я придумывала, что сказать ребенку, почему у него нет папы, нормального папы? В твое положение, Саш?

Саша тяжело выдохнул и приобнял меня за плечо.

— Я не прошу отдать мне сына, — сказал он. — Я прошу увидеть. Пока как знакомый. Как старый знакомый. Представишь меня кем хочешь. Дядей Сашей. Кем угодно. Я не скажу ему ничего без тебя. Ни слова. Только увидеть. Понять… — он запнулся, сжал челюсть, потом договорил: — Увидеть, Люб, какой он.

Вот тут я чуть не сломалась. Именно на этом. “Какой он”. Потому что Даня у меня был замечательный. Упрямый, умный, колючий, добрый, смешной, сильный.

С этими Шараповскими глазами, которые я иногда не выносила просто за то, что они каждый день напоминали мне о прошлом.

И Саша имел право знать, какой он? По крови — да. По жизни — нет. И вот этот разрыв между “да” и “нет” сейчас раздирал меня на куски.

— Он тебя не знает, — повторила я, — И он не маленький. Он все чувствует. Все видит. Он не дурак, Саш. Ты войдешь, он на тебя посмотрит, и я не знаю, что он увидит. Я не знаю, что он спросит. Я не знаю, что я отвечу.

— Скажешь, что я старый знакомый.

— И все?

— Пока да.

— А потом?

— Потом будем думать, — он смотрел мне в глаза, — Вместе. Я не хочу ему навредить. И обухом по голове ребенка ошарашить в мои планы тоже не входит.

В голове орало сразу все: нельзя, нельзя, нельзя.

И рядом другое: а если он имеет право?

А если я сейчас из злости сделаю то же самое, что когда-то сделали с нами — решу за всех?

Господи, как же ненавижу взрослые решения.

Особенно те, где в любом варианте кому-то будет больно.

— Мам! — где-то в конце двора раздался знакомый голос, и я вздрогнула всем телом.

Даня.

Я резко повернула голову.

Сын шел со стороны спортзала, в куртке нараспашку, с рюкзаком за плечом, взъерошенный, разгоряченный после тренировки.

Увидел меня, поднял руку, потом заметил Шарапова и шаг замедлил. Я сразу почувствовала, как у меня внутри все сжалось в узел.

Вот он. Мой мальчик. И вот его отец.

Стоят в одном дворе впервые за всю жизнь, и я держу в руках пакет со сгущенкой, как последняя идиотка, потому что не знаю, куда себя деть.

Саша тоже увидел его. И в этот момент с ним что-то произошло. Лицо застыло. Взгляд прилип к Дане.

Он будто перестал замечать меня, подъезд, двор, все вокруг.

Просто смотрел. На его походку, на рюкзак, на волосы, на лицо.

Я не знала, что именно он видит, но по тому, как у него сжались пальцы, поняла, что видит достаточно.

— Люб, — хрипло произнес он, не отрывая взгляда от Дани. — Это он, да?

Я не ответила сразу. Не смогла. Горло сжалось.

Даня подошел ближе, посмотрел на меня, потом на Сашу.

— Мам, все нормально?

Вот тут я будто очнулась.

— Да, сынок, все нормально, — я быстро шагнула к нему, коснулась плеча, поправила рюкзак, хотя он в этом вообще не нуждался. Просто мне надо было его коснуться. Убедиться, что он рядом. — Это… дядя Саша. Мой старый знакомый.

Даня перевел взгляд на Шарапова. Долго смотрел.

Слишком долго для ребенка, которому просто представили знакомого. Потом кивнул.

— Здравствуйте.

Саша будто на секунду забыл, как отвечать. Я видела это. Видела, как он глотнул, как у него дернулась скула, как он словно силой заставил себя не сделать лишний шаг.

— Привет, — произнес он. — Данил, да?