Мне хотелось знать о нем все. Какой предмет любит, кто его лучший друг, почему бросил одну секцию и выбрал другую, кем хочет стать.

Хотелось приходить на его тренировки, проверять дневник, ругаться за двойки, учить его водить машину, а потом делать вид, что не переживаю, когда он впервые поедет один.

Я уже думал о вещах, до которых еще несколько лет, потому что впервые получил возможность думать о будущем не только на срок очередного похода.

А теперь Любка могла лишить меня всего этого. От одной мысли, что после возвращения Даня не откроет мне дверь, становилось тяжело дышать.

Я не мог обвинять ее в том, что она захочет оградить сына от меня. Если она решила, что я снова ее обманул, то и Даню ко мне не подпустит.

Она всегда защищала мальчишку и правильно делала. Только я не обманывал ее. Ни в этот раз.

Я пришел к ней со всем, что у меня оставалось, ничего не скрывал, не держал запасного выхода. За несколько дней перевез часть вещей, потому что хотел жить с ними.

После похода собирался окончательно съехать из своей квартиры.

Уже прикидывал, куда поставить Данин спортивный инвентарь, как освободить полку под свои документы и что делать с Любиной машиной, которую давно пора было нормально отогнать в сервис.

Мне были нужны их обычные проблемы, ее ворчание, разбросанные Данины учебники, кот, который ночью лез на подушку и пытался отвоевать мое место.

Все то, от чего другой мужик мог устать, я воспринимал как подарок, который едва не потерял навсегда.

Я снова сел на койку, уперся предплечьями в колени и закрыл глаза. Передо мной стояла Любка у причала.

Ветер бросал волосы ей на лицо, она убирала их рукой, но на меня смотрела не отрываясь.

В ее взгляде была такая боль, что я до сих пор не мог прийти в себя. Она не просто передумала ждать моряка.

Не испугалась трех месяцев разлуки и не решила, что наши отношения развиваются слишком быстро.

Любовь считала меня виноватым.

В чем-то серьезном.

В чем-то, о чем я сам пока не знал.

Я перебрал в памяти все последние дни, каждый разговор, звонок, сообщение. Мать не появлялась.

Валера после полиции не звонил.

Служебные дела Кузнецову не касались.

Утром она была рядом, а днем уже смотрела на меня как на человека, который второй раз сломал ей жизнь.

Значит, кто-то пришел к ней после нашего ухода. Или позвонил. Что-то показал, рассказал, убедил. И я обязательно выясню кто.

— Любка, ну почему ты не сказала? — выдохнул я, глядя на фотографию. — Почему сразу не спросила меня?

Она имела право злиться. Имела право ударить, обругать, потребовать объяснений. Я бы выслушал все.

Пускай при всем причале, пускай перед экипажем. Мне было плевать, кто и что подумает.

Но она оставила меня без единой зацепки, а теперь между нами вода, три месяца службы и невозможность сорваться назад.

Раньше море было единственным местом, где мне становилось легче. Здесь все подчинялось порядку: команда, задача, ответственность.

Сейчас оно только отдаляло меня от семьи, которую я едва успел обрести.

В дверь постучали. Я не сразу ответил, поэтому стук повторился сильнее.

— Товарищ капитан третьего ранга Шарапов, вас командир вызывает.

— Понял. Сейчас буду.

Я поднялся, провел ладонью по лицу, поправил форму и еще раз взглянул на фотографию.

Даня улыбался, Люба прижималась к его плечу, а я стоял рядом с ними, занимая место, которое считал своим.

Отступать я не собирался.

Три месяца пройдут. Я вернусь, найду Любовь и заставлю ее рассказать, что произошло.

Не для того мы потеряли одиннадцать лет, чтобы сейчас отдать еще хотя бы один день чужой лжи или очередному недоразумению.

До каюты командира я дошел быстро. Постучал, получил разрешение и вошел.

За столом сидел мой дорогой начальник, капитан первого ранга Воронов, человек, который несколько лет назад вытащил меня из такой задницы, откуда самостоятельно я бы уже не выбрался.

История могла закончиться судом, увольнением и реальным сроком, но Воронов тогда влез, поднял старые связи, заставил меня закрыть рот и четко выполнять его указания.

Он не оправдывал меня и не гладил по голове.

Сказал прямо, что спасает не дурака Шарапова, а офицера, который еще способен принести пользу флоту.

С тех пор я мог спорить с ним по службе, огрызаться и не соглашаться, но приказ выполнил бы любой.

Он отложил бумаги, снял очки и внимательно меня осмотрел. По его лицу сразу понял: вызвал не по служебному вопросу.

— Ну привет, Сашка, — произнес Воронов, откидываясь на спинку кресла.

— Здравия желаю, товарищ капитан первого ранга.

— Ты присаживайся. Да рассказывай, как эти дни провел.

— Замечательно, — ответил я и остался стоять в проходе.

Воронов посмотрел на свободный стул, потом снова на меня.

Он умел молчать так, что человек сам начинал говорить, лишь бы прекратить эту пытку. Со мной обычно не работало, но сегодня сил на наши игры не было.

— Не юли, Шарапов, — наконец сказал он. — Нам с тобой три месяца ходить. Я не собираюсь все это время смотреть на твою траурную физиономию и гадать, кого ты похоронил перед отплытием. Садись.

Я медленно опустился на стул, сцепил руки и посмотрел на него.

— Никого не похоронил.

— Тогда что произошло?

— Женщина моя сказала, чтобы я не возвращался.

Воронов не усмехнулся и не полез с глупыми вопросами. Только нахмурился и несколько секунд изучал мое лицо.

— Та самая Любовь?

— Та самая.

— Мать твоего сына?

Я кивнул и сразу поправил его:

— Моего сына. Да.

* Любовь *

Я вернулась домой вся разбитая и еще долго не могла поверить в то, что произошло.

По дороге несколько раз ловила себя на том, что вообще не понимаю, где нахожусь, куда иду и зачем.

Ноги сами несли меня вперед, руки сами открывали дверь, снимали пальто, ставили сумку у тумбы, а в голове все по кругу повторялись чужие слова, показанный паспорт и лицо Саши на причале.

Он смотрел на меня так, как смотрят на самого близкого человека, а я стояла напротив и говорила, чтобы он не возвращался.

До сих пор не понимала, как смогла произнести это вслух, как не сорвалась, не разрыдалась прямо там, не потребовала объяснений. Наверное, в тот момент во мне просто ничего не осталось.

Ни сил, ни здравого смысла, ни желания слушать очередную ложь.

Я видела перед собой мужчину, которого любила, и одновременно думала о женщине, назвавшей себя его женой, о мальчике рядом с ней, о документе, который она держала в руках, и от этой смеси боли, обиды и унижения меня трясло до сих пор.

Самочувствие было отвратительным.

Голова раскалывалась, в висках стучало, тело ломило, а внутри все сжималось так, что временами становилось трудно вдохнуть.

Я прошла в спальню, села на край кровати и закрыла лицо ладонями.

Всё это казалось мне странным, неправильным, слишком резко свалившимся на голову, но сейчас я просто не могла ни о чем думать.

Не могла ни строить догадки, ни разбираться в деталях, ни заново перебирать каждую фразу.

Единственное, что заставляло меня подняться, умыться и хоть немного привести себя в порядок, — необходимость встретить сына из школы.

Даня не должен был прийти домой и увидеть мать в состоянии, в котором я сейчас находилась.

Он и так только привык к мысли, что у него появился отец, только начал называть Сашу папой, только позволил себе к нему привязаться.

Я не имела права вываливать на него свои подозрения, пока сама не понимала, что правда, а что нет.

Я умылась холодной водой, несколько раз провела ладонями по щекам, надеясь, что краснота уйдет, но в зеркале всё равно отражалось опухшее лицо с покрасневшими глазами.

Когда хлопнула входная дверь и в прихожей раздались знакомые шаги, я еще стояла возле зеркала и пыталась натянуть на себя хотя бы подобие нормального выражения.