Эти слова проходят насквозь.

Я ложусь ближе, обнимаю ее одной рукой, очень осторожно, чтобы случайно не задеть лицо.

Она сразу устраивается у меня под боком, кладет голову мне на плечо и тихо выдыхает.

Я чувствую, как постепенно уходит напряжение из ее тела.

Еще час назад она сидела в отделении полиции, ругалась с моей матерью, переживала за сына, за меня, за все сразу. А сейчас просто лежит рядом. Слава Богу.

Я наклоняюсь и целую ее в макушку.

Она улыбается.

— Знаешь... — Люба не поднимает головы, продолжая слушать мое сердце. — Самое странное не то, что ты сейчас здесь.

— А что?

— Самое странное... что рядом с тобой мне опять двадцать. — Она тихонько сжимает пальцами мою футболку и смеется уже совсем осторожно. — И это ужасно несправедливо.

— Почему?

— Потому что утром проснусь... а мне снова тридцать с лишним, работа, свадьбы, счета, список покупок...

— А мне рейс через шесть дней.

Она сразу перестает улыбаться.

Пальцы на моей груди замирают.

Я понимаю, что зря сказал это вслух.

Люба поднимает голову и долго смотрит мне в глаза.

— Тогда давай... — Она осторожно касается губами моего подбородка, словно сама стесняется этого порыва. — Давай хотя бы эти шесть дней проживем так, чтобы потом было что вспоминать.

Я прижимаю ее к себе крепче.

— Не "что вспоминать", Кузнецова.

Она вопросительно смотрит на меня.

— А что?

Я улыбаюсь.

— Чтобы было ради чего возвращаться. Я ведь вернусь к тебе, если ты меня дождешься.

* Любовь *

Я проснулась не сразу.

Сначала почувствовала тяжесть его руки на своей талии, потом грудь за спиной, к которой меня прижимало так бережно, будто я могла рассыпаться от одного лишнего движения.

Несколько секунд лежала с закрытыми глазами и боялась пошевелиться.

Не потому, что мне было страшно. Наоборот.

Мне было так хорошо, что даже сердце билось осторожнее, словно само не хотело спугнуть это утро.

Нос ныл противно, переносицу тянуло, губы пересохли, голова после вчерашнего дня казалась набитой ватой, а все равно я лежала и улыбалась, уткнувшись щекой в подушку.

Саша был рядом. Он правда лежал за моей спиной, обнимал меня и не отпускал.

Я осторожно повернулась к нему лицом, но тут же поморщилась, потому что нос отозвался болью, и Саша сразу открыл глаза, будто не спал, а всю ночь сторожил каждое мое движение.

— Болит? — спросил он хриплым после сна голосом и тут же нахмурился, глядя на мое лицо. — Люба, не ври.

— Болит, — призналась я и зачем-то засмеялась, но смех тут же ударил в переносицу.

Я зажмурилась, а он приподнялся на локте и так внимательно осмотрел меня, что стало даже неловко.

— Не смотри так. Я и без тебя знаю, что красавица сегодня на любителя.

— Ты у меня красавица каждый день, — сказал он и провел пальцами возле моего виска, не задевая синяк. — А вот за нос я все еще хочу кое-кому руки оторвать.

— Началось, — пробормотала я и спрятала лицо у него на груди, потому что от его слов по коже разошлась дрожь. — Моряк проснулся и сразу собрался кого-то калечить.

— Моряк проснулся с женщиной в руках, у которой разбит нос. Есть повод.

Я подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Волосы у него после сна лежали как попало, на щеке отпечаталась складка от подушки, футболка сбилась на плече, и в этом сонном, домашнем Саше было что-то такое, от чего у меня горло перехватило сильнее, чем вчера от всех разговоров.

Я столько лет видела его в памяти другим: молодым, загорелым, смеющимся на пирсе, потом злым в своих фантазиях, чужим, недосягаемым.

А утром он лежал в моей постели, щурился на свет из окна и держал меня так, будто это было самое правильное место для его рук.

Я осторожно коснулась пальцами его щеки, провела по щетине и улыбнулась, хотя нос снова отозвался болью.

— Колючий, — сказала я.

— Уже выяснили. Старею.

— Не кокетничай, Шарапов. У тебя это плохо получается.

— А что у меня хорошо получается?

Я сразу почувствовала, как щеки вспыхнули, потому что он смотрел на меня с таким мужским интересом, что все утро стало тесным, жарким и слишком близким.

Я ткнула его пальцем в грудь.

— Кофе тебе хорошо получается пить. Вот вставай и доказывай.

— Командуешь уже?

— А ты думал, я тебя просто так к себе пустила? У меня тут рабочая сила нужна. Кофе, пакеты, ужин, мужские руки в хозяйстве и поездка по работе.

— По работе точно нужнно ехать? — он прищурился.

— Твои друзья, Саш. Нужно утвердить зал, рассадку, декор, меню и еще тысячу мелочей, без которых потом невеста будет рыдать в телефон, а я виновата во всем, потому что организатор всегда виноват.

— Ты после вчерашнего собираешься ехать на свадьбу?

— Не на свадьбу. На организацию свадьбы. Это разные виды бедствия.

— Люба.

— Саша, я не могу не поехать. Это знакомые твои. Они мне доверили весь день. Там уже все забронировано, подрядчики ждут, нужно подписать окончательные правки. Если я сегодня лягу дома и изображу умирающего лебедя, завтра вся подготовка посыплется.

— Умирающий лебедь… ну-ну, Кузнецова.

— Вот только люди скажут, что организатор у них явился после драки.

— Люди скажут, что ты самая красивая.

Я замолчала. Он сказал это без насмешки, без лишней игры, будто другого ответа в природе не существовало.

Я отвернулась, чтобы встать, но он поймал меня за пояс халата и не дал сразу уйти.

— Куда?

— В зеркало посмотрю. Надо понять масштаб катастрофы.

— Я уже посмотрел.

— И как?

— Влюбиться можно.

— Ты необъективен.

— Наконец-то.

Я все-таки выбралась из его рук, накинула халат и пошла к зеркалу. Отражение встретило меня без пощады.

Синяк на переносице стал темнее, под глазами залегли тени, волосы после сна торчали в разные стороны, губы припухли, и вообще весь мой вид кричал: женщина вчера прожила отделение полиции, крики, ссору, слезы, ночь без сил и еще каким-то чудом встала утром.

Я осторожно провела пальцами возле переносицы и поморщилась.

— Что же мне люди скажут? — выдохнула я, глядя на себя в зеркало.

Саша подошел сзади.

Встал за моей спиной, положил ладони мне на талию и посмотрел на мое отражение поверх моего плеча.

В зеркале мы выглядели так, будто стояли вместе каждое утро много лет подряд: я в халате, и взъерошенными волосами, он в футболке, небритый, сонный, но весь такой счастливый возле меня.

— Упрямая ты.

— Ты так говоришь, будто это плохо.

— Я так говорю, потому что горжусь.

От этих слов у меня снова что-то защемило под ребрами.

Я отвела взгляд от зеркала, но Саша наклонился и поцеловал меня в висок. Не торопясь.

Так, чтобы я запомнила это прикосновение вместе с утренним светом, с запахом кофе, которого еще не было, с болью в носу и с ощущением его ладоней на моей талии.

— Сначала завтрак, — сказала я, поглаживая его руку. — Потом Даню отправим в школу. Потом магазин, потому что в холодильнике мышь повесилась. Потом поедем к ребятам, утвердим свадьбу. А вечером ты обещал приготовить нам вкусный ужин.

— Программа насыщенная.

— Добро пожаловать в мою жизнь, Шарапов.

— Мне нравится.

— Ты еще не видел мой список покупок.

— Я видел твою злость. Список меня не напугает.

За дверью ванной вдруг хлопнул замок, и Даня сонно протянул:

— Мам, у нас хлеб есть? Доброе.

Мы с Сашей одновременно посмотрели друг на друга и засмеялись.

Я быстро привела волосы в порядок, насколько это было возможно без настоящего чуда, умылась, осторожно обошла синяк кремом и вышла на кухню.

Даня уже стоял босиком, в школьных брюках и мятой рубашке, которую надо было гладить еще вчера, но вчера у нас была ситуация, которая вдруг решила перевернуться кверху дном.