Ну… уже хоть похожа стала на человека, а не на чучело.

Я быстро вытерлась, переоделась, натянула чистые вещи, сверху запахнула банный халат и на секунду просто замерла, тяжело выдохнув.

И тут меня как током шарахнуло.

Точно.

Телефон.

— Точно! Телефон! — вырвалось у меня вслух.

* Любовь *

Я поставила этот злосчастный телефон на зарядку, села за стол и наконец взяла в руки кружку. Чай был еще горячий, с лимоном.

Даня даже лимон мне порезал…

Я смотрела на эти тонкие желтые дольки, плавающие у края, и у меня внутри снова что-то сжалось.

— Какой же все-таки у меня умный и заботливый сын. Маленький еще вроде бы, школьник, а в такие моменты уж точно взрослее многих взрослых мужиков.

Ничего лишнего не спрашивал, не лез, не суетился. Просто увидел, что мать пришла никакая, и сделал то, что мог.

Поставил чай. Достал печенье. Порезал лимон. И от этого у меня на душе стало так щемяще, что я на секунду даже прикрыла глаза и просто сидела, грея ладони о кружку.

Кажется, я хорошо его воспитываю… пусть по большей мере и одна.

Сделала глоток и только после этого перевела взгляд на экран телефона. Там мигали пропущенные.

Много. Очень много. Почти все от Валеры.

— Еще бы, Валерон, ты не звонил.

Я ухмыльнулась себе под нос, сняла с головы полотенце и швырнула его на соседний стул.

Потом распахнула халат, который нацепила поверх пижамы, потому что меня бесило все и сразу.

И в то же время я была такая уставшая, что даже злиться толком не получалось.

Вот это было самое мерзкое. Когда внутри вроде бы все кипит, а тело уже не вывозит.

Сидишь, пьешь чай, смотришь на экран и понимаешь, что тебе настолько лень отвечать и настолько не хочется слышать его голос, его это жалкое

— Любочка, ты не так все поняла.

Хренасдва! Все я так поняла, уж не идиотка. Ему бы молчать.

Да и я молчала. Специально.

Не стала брать трубку, не стала читать сообщения. Даже не открыла ничего.

Просто допила чай до дна, чувствуя, как по телу наконец расходится тепло, и оставила телефон на столе, чтобы заряжался дальше.

Пусть помучается, еще позвонит.

— Хоть сто раз. Хоть двести. Сегодня я ему ничего не должна. Да и в будущем тоже.

Я встала, еще раз проверила входную дверь, хотя уже заходила и закрывала ее. Но мне мало было. Мало.

Я щелкнула замком, потом накинула вторую щеколду тоже, с таким удовольствием, будто не дверь запирала, а лично перед его носом задвигала железный засов.

— Чтобы если что этот лысый черт сюда точно не прошел. — буркнула себе под нос.

— Ни ногой! Только через мой труп.

И только после этого я пошла в спальню.

Не зря, кстати, прихватила с кухни большой мусорный пакет. Очень не зря. Потому что как только я переступила порог комнатты, как только увидела шкаф, комод, его полки, вещи, его следы в моей жизни, во мне будто что-то щелкнуло.

— Воооот…. этим и займемся, все равно пока не усну.

Я подошла к гардеробной и распахнула дверцу так, что та стукнулась о стену.

—Ой… Ну что, муженек? Поехали!

Вот его сраные семейники летят в пакет. Вот рубашки туда же.

Вот футболки, майки, ремень, какие-то джинсы, спортивные штаны цвета хаки, носки, носки, еще носки.

Господи, да как можно столько носков иметь, если ты не сороконожка?

— А по любовницам в стареньких не находишься, падлюка! Вдруг ножки не раздвинут при виде твоей дырки на большом пальце?

Туда. Все туда. Три контейнера с очками для этого крота.

Я даже замерла на секунду, уставившись на них, а потом фыркнула.

Сиськи, наверное, выбирал у своей любовницы так, чтобы без очков видеть.

И с таким удовольствием сгребла эти коробки, что аж легче стало. Летите, родные. В пакет, к остальному мусору.

Я скидывала все подряд, даже не разбирая. Не плакала да и не устраивала драму.

Не прижимала к груди его рубашки и не вспоминала «а вот в этом он был в отпуске».

Да ну к черту, в сраку пошел. Ничего такого.

Меня саму это даже немного удивило. Потому что, наверное, в книжках в такие моменты женщины рыдают, падают на кровать, рвут фотографии, а я стояла в пижаме, в халате, с мокрыми волосами и методично выбрасывала из своей спальни мужика, как старый хлам после генеральной уборки.

Может, осознание еще не пришло?

Может, просто усталость перебила все остальное. А может… может, я его и не любила настолько, чтобы сейчас убиваться.

Я даже замедлилась на секунду, сжимая в руках его очередную рубашку. А ведь правда…. Может, и не любила.

Может, просто жила рядом, как женщина, которой тоже было немного удобно, что дома есть какое-то подобие мужика.

Что вроде, ну… зато я не одна. Что в доме есть кто-то, кто откроет банку, донесет сумки, забьет гвоздь, отвезет в магазин, поворчит на Даню за компьютер, полежит рядом ночью, создавая иллюзию, что ты не одна против всего мира.

Подобие семьи. Подобие опоры. Подобие мужа.

А по факту… вот это. Лысый черт с любовницей.

Я аж скривилась и с еще большим азартом сгребла следующую стопку. Благо у меня все всегда лежало по порядку. Уж в вещах у меня был идеальный расклад. Все по полкам, по местам.

Тут уж не запутаешься и не вышвырнешь лишнего.

Открыл шкаф и вот здесь ложь, вот здесь жадность, вот здесь измена, вот здесь тупость, а вот сюда лучше вообще не лезть, там одно сплошное дерьмо.

Я так увлеклась, что даже не сразу услышала шаги.

Даня стоял у меня за спиной, в дверях, сонный, взъерошенный, в той же домашней серой футболке.

Посмотрел на меня, на распахнутый шкаф, на пакет, набитый вещами, и нахмурился:

— Мам… ты чего тут?

Я посмотрела на него, потом на этот пакет, потом снова на него и вдруг поняла, что юлить уже не хочется.

Вообще. Хватит. Никаких тут потом поговорим. Никаких мол все сложно и взрослые сами разберутся».

Ребенок не дурак, он все видит и все чувствует.

Я выпрямилась, заправила мокрую прядь за ухо и выдохнула:

— Да, сынок… дядя Валера просто съезжает от нас.

На секунду в комнате повисла тишина.

А потом Даня… улыбнулся.

Ого.

У меня аж брови вверх поползли.

— Козел, мам?

— Сынок… — я машинально попыталась его одернуть, чисто по привычке, потому что мать же, воспитание же, приличные слова и все такое.

Но потом посмотрела на его лицо.

И… кивнула.

— Козел.

Даня фыркнул, шагнул в комнату и уже совсем другим тоном произнес:

— Так и надо. Я давно хотел тебе сказать.

Вот тут я уже напряглась.

— О чем?

Он помялся секунду, переступил с ноги на ногу, а потом выдал:

— Ну… о дяде Халере. Он плохой совсем.

* Любовь *

Я смотрела на Даню и уже заранее чувствовала, что сейчас услышу что-то такое, после чего внутри у меня окончательно перевернется все, что и так за этот вечер встало вверх дном.

Смотрю на него и понимаю, что он слишком внимательный. Слишком взрослый для своих лет. И от этого мне становилось только хуже.

Потому что я вдруг особенно ясно увидела, как сильно он вырос рядом со мной. Не просто сам по себе вырос, а вынужденно.

Пока я пыталась жить, работать, тянуть быт, строить хоть какое-то подобие семьи, он уже давно все видел, все понимал и делал свои выводы.

А я, взрослая женщина, мать, которая должна была первой замечать, что происходит в ее доме, в упор не видела очевидного. Или не хотела видеть…

Возможно, я так отчаянно цеплялась за картинку нормальной жизни, что закрывала глаза на то, что сын рядом со мной уже давно живет не в семье, а рядом с чужим мужиком, который даже не пытался стать ему отцом.

— Мам, — начал он, помялся, переступил с ноги на ногу,— я тебе давно хотел сказать… только ты не злись.