Даня провожает его взглядом и вдруг спрашивает:

— Дядя Валера больше не придет?

В комнате сразу становится тихо.

Даже слишком.

Я чувствую, как внутри снова поднимается тревога. Потому что сама не знаю ответа. Валера такой человек, от которого можно ждать любой пакости.

Потому что после сегодняшнего дня верить в его разум вообще не получается.

Но раньше меня отвечает Саша. Отвечает сразу. Даже не думает.

— Не придет.

Даня смотрит на него внимательно.

— А если придет?

Саша ставит на стол тарелку с печеньем и отвечает уже другим голосом. Таким, что даже мне становится спокойнее.

— Тогда я его снова выставлю отсюда.

Даня несколько секунд смотрит на него. Потом кивает. Просто кивает. И я вдруг понимаю, что он поверил.

Сразу. Без вопросов. Без сомнений. Поверил человеку, которого знает всего ничего.

Потому что дети чувствуют такие вещи лучше взрослых. Чувствуют, кто защитит. А кто будет только обещать. Я отворачиваюсь и делаю большой глоток чая, потому что глаза начинают щипать.

Господи, какой же он еще ребенок. И какой уже взрослый.

Пока ждем бургеры, мы сидим и молчим. Просто сидим.

Даня таскает печенье из тарелки.

Саша пьет чай.

Я смотрю то на одного, то на другого. И меня накрывает странное чувство. Очень странное.

Будто я смотрю на картину, которую когда-то давно рисовала в своей голове.

Еще девчонкой. Когда ждала Сашу. Когда думала, что впереди вся жизнь. Дом. Муж. Ребенок. Обычные семейные вечера. Глупые разговоры. Чай на кухне. Фильмы по телевизору.

Я столько лет убеждала себя, что пережила это. Что отпустила. Что давно живу другой жизнью.

А сейчас сижу на диване, смотрю, как мой сын спорит с Шараповым о том, сколько бургеров способен съесть нормальный человек, и понимаю — ни черта я не отпустила.

Ни черта. Потому что рядом сидит мужчина, которого я когда-то любила сильнее собственной гордости.

И смотрит он на Даню так, будто пытается запомнить каждую секунду. Каждую улыбку. Каждый жест. Каждое слово.

Будто хочет догнать одиннадцать лет за один вечер.

А я смотрю на них обоих и вдруг понимаю, что впервые за очень долгое время мне не хочется остаться одной.

И от этого открытия становится одновременно хорошо и страшно.

Саша сказал, что через шесть дней он уходит и я хочу провести это время с ним. Не знаю, насколько потом нам придется расстаться.

* Александр *

Даня еще держится. Из последних сил, но держится.

Зевает, трет глаза, делает вид, будто ему интересно, что там бормочет телевизор, а сам уже спит с открытыми глазами.

Я смотрю на него и не могу насмотреться.

Сын. Мой сын. Одиннадцать лет, мать вашу.

Одиннадцать лет какой-то чужой мужик водил его за руку, ругал за двойки, покупал ему велосипед, сидел с ним за одним столом, а я в это время ходил по морям и был уверен, что женщина, которую люблю, просто взяла и вычеркнула меня из своей жизни.

От одной этой мысли кулаки сами сжимаются.

Хочется вернуться в отделение, взять мать за плечи и трясти до тех пор, пока она не ответит мне на один вопрос.

Зачем? Нахрена?

Что такого сделала Люба, что ты решила сломать две жизни сразу?

Чем она тебе помешала? Тем, что любила меня? Тем, что ждала? Тем, что родила моего сына?

Я ведь сегодня смотрел на Даню и видел себя в его возрасте. Упрямый взгляд.

Манера голову наклонять. Даже привычка молчать, когда внутри все кипит. Моего пацана растил кто угодно, только не я.

И за это я матери никогда не прощу. Никогда.

Хоть сто раз потом проси прощения, хоть на коленях ползай. Есть вещи, после которых дороги назад нет.

Она эту дорогу сама сожгла.

— Мам, я спать пойду.

Люба сразу поворачивается к нему.

— Иди, родной. Зубы почисть.

— Уже бегу.

Он поднимается с дивана, мнется возле меня пару секунд.

— Спокойной ночи… дядя Саша.

Слово режет слух.

Дядя.

Но я сам виноват. Столько лет меня рядом не было.

— Спокойной ночи, чемпион.

Я треплю его по волосам. Он улыбается и уходит в комнату.

Через несколько минут хлопает дверь, становится тихо.

Такая тишина, что слышно, как чайник на кухне щелкнул.

Мы остаемся вдвоем.

Я поворачиваюсь к Любе. Она сидит рядом, обхватив кружку ладонями, смотрит куда-то перед собой, но я вижу — мысли у нее совсем не здесь.

Она опять прокручивает сегодняшний день. Наверняка…

Валеру. Полицию. Мать мою. И меня. Господи… сколько же ей пришлось вынести за один вечер. Да и не за вечер. За херову тучу лет.

Я пересаживаюсь ближе. Совсем немного.

Так, чтобы между нами осталось всего несколько сантиметров.

Она поднимает на меня глаза. Уставшие. Красные.

И такие родные, что у меня дыхание сбивается. Передо мной уже не та девчонка, которая вылезала ночью из окна, а я ловил ее возле пожарной лестницы, боясь, что она шею себе свернет.

Не та, что смеялась в кинотеатре, когда нас с последнего ряда выгнал билетер.

Не та, что бегала по набережной босиком и спорила со мной до хрипоты.

Передо мной женщина, которая прожила без меня больше десяти лет.

Родила моего сына. Поднимала его одна. Плакала без меня. Радовалась без меня. Болела без меня.

И от этой мысли мне хочется самому врезать себе за то, что позволил так легко себя обмануть. Надо было искать.

Надо было плюнуть на все письма.

Надо было приехать, взять ее за плечи и посмотреть в глаза.

Я ведь знаю Кузнецову. Знал. Она никогда не ушла бы молча. Никогда. А я поверил бумажке. Бумажке, мать ее.

Я осторожно поднимаю руку и убираю прядь волос ей за ухо.

Она не дергается. Не отворачивается.

Просто смотрит на меня. Господи… сколько лет я мечтал просто коснуться ее. Без спешки. Без вокзалов. Без проводов. Просто вот так. Сидеть рядом.

— Кузнецова…

Она улыбается.

Совсем чуть-чуть.

— Что, Шарапов?

— У нас шесть дней.

Она молчит.

— Через шесть дней я уеду.

Люба опускает глаза.

— Знаю.

— Потом три месяца море.

Она кивает.

— Знаю.

Я беру ее ладонь. Холодная.

— Тогда давай проживем эти шесть дней так, чтобы мне потом было за что держаться. Мне не нужны красивые слова. Не нужны обещания. Я просто хочу наверстать хоть что-то. Хочу утром отвозить Даню в школу. Хочу вечером встречать вас дома. Хочу узнать, какой кофе ты теперь пьешь. Какие фильмы смотришь. Почему до сих пор складываешь руки точно так же, когда переживаешь. Хочу познакомиться с собственным сыном. Не за один вечер. Узнать, чем он живет. Что его бесит. О чем мечтает. Хочу, чтобы он перестал называть меня дядей, но не потому, что я заставлю. А потому, что сам однажды этого захочет.

По щеке Любы медленно скатывается слеза.

Я большим пальцем стираю ее.

— Саш…

— Что?

— Мне так больно думать, сколько времени мы потеряли.

Я усмехаюсь.

Только веселья в этой усмешке нет.

— Время украли. Сами мы его не теряли.

Она смотрит вопросительно.

— Не судьба нас развела, Люб. Не жизнь. Не обстоятельства. Мать моя. И я больше не собираюсь делать вид, что все это какая-то трагическая случайность. Нет. Она сознательно влезла туда, куда никто не просил. Решила, что имеет право распоряжаться моей жизнью. Решила за меня, кого любить. Решила за тебя, рожать одной или нет. Решила за Даню, будет у него отец или нет. Кто она после этого? Мать? Нет. Для меня мать так не поступает. Сегодня в отделении я смотрел на нее и вообще не узнавал человека, который меня вырастил. Потому что нормальная женщина, увидев тебя с разбитым лицом, подошла бы помочь. Обняла бы. Спросила, как ты. А эта… первым делом полезла тебя добивать. После всего, что уже натворила. После того как одиннадцать лет назад переломала нам жизнь. И знаешь что? Когда ты ей влепила… я даже не дернулся. Потому что видел — заслужила. Еще как заслужила. Пусть скажет спасибо, что ты оказалась добрее меня. Потому что я сегодня впервые в жизни смотрел на собственную мать и не чувствовал ничего, кроме злости.