Однако пальцы зависли над клавиатурой. Нет. По телефону он выкрутится. Скажет, что это недоразумение, что женщина ненормальная, что я все неправильно поняла.

Я слишком хорошо знала, как мужчины умеют подбирать слова, когда их прижимают к стене.

Мне нужно было увидеть его лицо. Посмотреть, как он будет врать, стоя передо мной.

Поэтому я снова умылась холодной водой, промокнула лицо полотенцем и открыла шкаф. Голубое платье висело сбоку, то самое, которое Саша несколько дней назад назвал слишком красивым для обычного ужина.

Я надела его не ради него. Мне хотелось выйти из дома собранной, с прямой спиной, чтобы он не увидел, как сильно меня раздавил. Волосы пришлось оставить распущенными: пальцы путались в прядях, резинка несколько раз падала на пол.

Я нанесла новую тушь, потом стерла ее, решив, что плакать перед ним больше не стану. Закрыла дверь на ключ и вызвала такси. Вести свою ласточку я не могла.

Машину так и не удалось починить до конца, она снова дергалась при переключении передач, а сегодня у меня не было сил ни на капризы коробки, ни на дорогу.

Только увидеть человека, который предал меня во второй раз, мне все же хотелось.

Такси ехало слишком медленно.

На каждом светофоре я смотрела на время, хотя никуда не торопилась. За окном мелькали магазины, остановки, люди с пакетами, школьники, возвращавшиеся домой, и меня раздражало, что город жил как обычно.

 У кого-то начинался вечер, кто-то выбирал продукты к ужину, кто-то встречал любимого после работы.

А я ехала прощаться с мужчиной, которого еще утром целовала у двери и обещала ждать три месяца.

Я вспоминала женское лицо, ее паспорт, мальчика, стоявшего рядом.

Наш сын, сказала она. Эти два слова не выходили из головы.

Я пыталась представить Сашу рядом с тем ребенком, в их квартире, за общим столом. Получалось слишком легко, и от этого становилось хуже.

Возможно, он так же поправлял ему воротник, так же спрашивал про школу, так же учил нырять. Все, что я считала нашим, могло быть отрепетировано задолго до встречи со мной.

Когда машина подъехала к пропускному пункту военного порта, я расплатилась, вышла и сразу почувствовала резкий ветер.

Он потянул подол платья, бросил волосы в лицо, принес запах воды и металла.

За ограждением виднелись корабли, дальше суетились люди в форме, кто-то переносил сумки, кто-то прощался с родными. Саша стоял немного в стороне, возле бетонного ограждения.

Рядом лежала темная дорожная сумка, в руках он держал фуражку. Увидев меня, он улыбнулся. Так широко, легко, по-родному, что я на секунду остановилась. Он шагнул навстречу, окинул меня взглядом и покачал головой.

— Ну что скажешь мне? — спросил Саша, подходя ближе и поправляя воротник моей куртки, которую я даже не застегнула. — Уже соскучилась или решила, что не хочешь, чтобы я возвращался? Ты давай говори сейчас, Кузнецова. Потом поздно будет.

Я смотрела на его руку у моего плеча и не могла понять, как он смеет касаться меня после всего.

Отступила на шаг, и он сразу заметил. Улыбка стала меньше, взгляд задержался на моем лице.

— Люб, ты чего? — Саша опустил руку, внимательно вглядываясь в меня. — Случилось что-то?

— Саш… — начала я и почувствовала, как голос подвел на первом же слове.

Я смотрю на него.

Закат, ветер треплет мои волосы, где-то вдалеке качаются корабли, а передо мной снова стоит Александр Шарапов. Красиво. Романтично даже, кто бы мог подумать.

Будто сама жизнь решила устроить нам сцену для примирения.

Только вот мне совсем не до романтики. Уже нет.

— Я не хочу, чтобы ты возвращался, — признаюсь я честно, хотя сердце опять рвется от него на части.

Я уже простила однажды. Простила и осталась снова одна. А сейчас снова предательство… Что и следовало ожидать.

Саша долго молчит, смотрит мне в глаза, поправляет манжеты. Опаздывает ведь… ну еще бы. Только у меня внутри все дрожит.

— Я сделаю так, как ты захочешь… — тихо отвечает он.

И вот тогда мне становится совсем тяжело.

Потому что он уходит. Снова. И сейчас я этому даже рада.

Не хочу больше знать Александра Шарапова. Не хочу опять собирать себя по кускам после любви к нему.

Зря судьба нас снова свела. Зря я дала ему второй шанс. Это было ошибкой.

* Александр *

В каюту я зашел уже после того, как корабль отошел от причала.

За дверью гремели шаги, кто-то таскал вещи, кто-то проверял оборудование, по связи передавали команды, а я бросил сумку возле койки и сел, не снимая формы.

Несколько минут смотрел в стену перед собой и не понимал, что вообще произошло за последний час.

Еще утром Любка целовала меня в прихожей, обещала ждать, поправляла воротник и смеялась над моей дурацкой шуткой про последнюю встречу.

Я оставил у нее часть вещей, потому что собирался возвращаться не в пустую квартиру, а домой.

К ней. К сыну. Впервые за много лет я уходил в море и точно знал, ради кого должен вернуться.

А потом она приехала к причалу в голубом платье, с заплаканными глазами, посмотрела на меня так, что у меня до сих пор мороз по спине шел, и сказала, что не хочет меня больше видеть.

Ни объяснений, ни обвинений, ни привычного Любкиного крика.

Всего несколько слов, после которых я поднялся на борт, ничего не понимая и даже не успев ее остановить.

Над столом висела фотография, которую я распечатал накануне.

Хотел взять несколько снимков, но остановился на одном.

На нем Даня стоял между нами после аквапарка, мокрый, довольный, с растрепанными волосами.

Одной рукой он обнимал мать, другой держался за мое плечо, а я смотрел не в камеру, а на него.

В тот момент даже не заметил этого. Только сейчас разглядел, что на снимке улыбаюсь сыну, и от этой улыбки стало еще хуже.

Я поднялся, подошел к стене и провел пальцем по краю фотографии. Мой сын.

Я мог произносить это хоть сто раз и все равно каждый раз останавливался на этих словах.

Мой мальчишка, которому уже одиннадцать лет.

Не младенец, которого можно уложить на сгиб руки, не малыш, которому я мог бы завязывать шнурки и читать перед сном, а взрослый пацан со своим характером, привычками, друзьями и твердым мнением по любому поводу.

Мне нравилось называть его сыном. Даже слишком.

Я ловил любую возможность вставить это слово в разговор, хотя старался не давить на Даню и не пугать его своей внезапной отцовской радостью.

Спрашивал у Любки, где сын, когда сын вернется, что сын любит на завтрак. Она несколько раз смеялась надо мной и просила не повторять одно и то же через каждое предложение, а я не мог остановиться.

Одиннадцать лет у меня не было права произносить это слово, а теперь оно принадлежало мне.

Мне нравилось разговаривать с Даней утром на кухне, пока Любашка собиралась.

Нравилось спрашивать про школу и выслушивать его длинные объяснения о том, почему учитель по математике неправильно понял ситуацию.

Нравилось спорить с ним о фильмах, музыке и спорте. Даня упирался до последнего, хмурился, доказывал, что я ничего не понимаю в современных играх, а потом сам придвигался ближе и просил рассказать еще что-нибудь про море.

Он не поддакивал мне из вежливости и не пытался понравиться. Если считал, что я не прав, так и говорил.

Если сердился, не скрывал. Если смеялся, то от души, запрокидывая голову совсем как Любка в юности.

Я только начал его узнавать. Узнал, что он терпеть не может вареный лук, прячет носки под кроватью и делает уроки под музыку, хотя мать уверена, что так невозможно сосредоточиться.

Узнал, что он боится глубины, но никогда в этом не признается, поэтому в аквапарке полез нырять, сжав зубы, лишь бы не показаться слабым передо мной.

Узнал, что после ссоры быстро отходит, а просить прощения стесняется и вместо этого приносит чай или начинает говорить о какой-нибудь ерунде.