— Я передумала. — Поворачиваю голову к Саше, однако он сидит слишком близко, улыбается и своим видом сообщает, что отступление закрыто.

— Люба, мы сюда пятнадцать минут поднимались. — Он поправляет мою руку на ручке и прижимает к себе, когда работник аквапарка подталкивает круг к краю. — Я тебя держу.

— Это очень утешает перед смертью, — успеваю сказать я, а потом нас срывает вниз.

Горка заглатывает круг, вода бьет в ноги, Даня орет от восторга, я ору от ужаса, Саша смеется мне прямо в ухо, пока нас бросает из стороны в сторону.

Воронка встречает нас новым кругом ада. Мы носимся по стенкам, спускаемся ниже, меня разворачивает, волосы лезут в лицо, я теряю ручку, хватаю Сашу за колено и в самый неподходящий момент открываю рот.

Вода оказывается везде.

Я кашляю, пытаюсь вдохнуть, круг вылетает в бассейн, и мы втроем оказываемся в воде.

Саша подхватывает меня под руки, ставит на ноги, убирает волосы с моего лица, но вместо заботы на его физиономии появляется такая довольная улыбка, что я сразу понимаю, что он видел все.

— Только попробуй засмеяться, — предупреждаю я, кашляя и вытирая воду с глаз.

Саша сжимает губы, держится секунды три, потом сгибается от хохота. Даня рядом тоже начинает ржать, показывая, как я пыталась поймать воду ртом.

— Мам, ты так глаза открыла! — сын изображает мое лицо, и оба уже не могут остановиться.

— Отлично, — сообщаю я, выбираясь на бортик. — Семья называется. Женщина едва не погибла, а они веселятся.

— Кузнецова, ты хлебнула два глотка, — Саша идет следом, обнимает меня за плечи и целует в мокрый висок. — Зато теперь понимаешь Даню.

— Я понимаю только одно, что вы оба хулиганы!

— Мама, еще раз поедем? — спрашивает сын с такой надеждой, что я смотрю на него, потом на Сашу и сдаюсь.

— Один раз. И в воронке вы оба держите меня.

— Есть, — одновременно отвечают они, после чего мы снова идем к лестнице, смеясь и толкая друг друга плечами.

Из аквапарка мы выбираемся с мокрыми волосами, красными щеками и голодом, который уже невозможно перебить автоматом с шоколадками.

Заходим в кафе неподалеку, занимаем столик возле окна, заказываем бургеры, картошку и мороженое, хотя я предупреждаю, что после такого количества еды домой нас придется катить.

Даня берет огромный шоколадный рожок, Саша — три шарика разных вкусов, а мне заказывает клубничное, потому что помнит, какое я любила много лет назад.

Я сначала смотрю на стаканчик, потом на него, а он пожимает плечами и подвигает ложку ближе.

— Ты думала, я все забыл? — Саша опирается локтем о стол, следит, как я пробую мороженое, и по глазам вижу: ждет реакции.

— Я думала, мужчины забывают такое через неделю, — признаюсь я, снимая ложкой клубничный край. — Особенно мужчины, которые умудряются годами не замечать очевидное.

— Сейчас опять начнем ругаться? — Он тянется к моему стаканчику, получает ложкой по пальцам и с усмешкой забирает шарик у Дани. — Я вообще-то отдыхаю с семьей.

— С моей, — напоминаю я.

— Уже с нашей, — отвечает он и подмигивает сыну.

Даня кивает, поддерживая отца, и я понимаю, что осталась в меньшинстве.

После кафе мы заходим в магазин, покупаем домой два ведра попкорна, газировку, мармелад и еще одну упаковку мороженого, хотя никакой человек после нашего обеда не должен хотеть есть до завтрашнего дня.

Даня складывает покупки в корзину, Саша таскает пакеты, я иду рядом и слушаю, как они обсуждают фильм на вечер.

Все выглядит настолько просто, что мне становится страшно от собственной радости.

Эти дни закончатся.

Саша уедет.

Дом снова станет тише, его кружка останется в шкафу, куртка исчезнет с крючка, а я буду ждать звонков и считать недели.

В машине Даня болтает на заднем сиденье, перечисляя горки по степени опасности, Саша отвечает ему через зеркало, а я смотрю на фонари за окном и держу его руку, лежащую между нами.

Молчать долго не выходит. Он проводит большим пальцем по моим пальцам, бросает короткий взгляд и сразу понимает, куда делось мое настроение.

— Ты чего задумалась, Кузнецова? — спрашивает Саша, сжимая мою ладонь, пока машина останавливается на светофоре. — Только не говори, что устала. Я уже различаю твои лица.

— Да ничего, — начинаю я по привычке, но он поднимает бровь, и я сдаюсь. Поворачиваюсь к нему, разглядываю знакомый профиль, руки на руле, волосы, которые еще не высохли после бассейна, и признаюсь: — Просто не люблю с тобой прощаться. Никогда не любила. Даже когда ты уходил на один вечер, я злилась. Сейчас знаю, сколько дней осталось, и каждый час пролетает слишком быстро.

— Я ненадолго, Кузнецова, — Саша подносит мою руку к губам, касается костяшек и снова смотрит на дорогу.

В голосе у него пропадает шутка, зато появляется то, чему я хочу верить.

— Три месяца пройдут. Я вернусь. Теперь у меня мотивация такая, что корабль сам быстрее пойдет. — Он переводит взгляд в зеркало и подмигивает Дане.

Сын улыбается, кивает и отвечает с заднего сиденья:

— Мы будем ждать.

Я тоже киваю, сжимаю Сашину руку и отворачиваюсь к окну, пряча слезы. В этот вечер мы едем домой счастливые, с пакетами попкорна, газировкой и мокрыми купальниками в багажнике.

И я разрешаю себе думать только о том, что он вернется. Потому что теперь мы ждем его вдвоем.

Но кто бы знал, что скоро я не захочу, чтобы он возвращался.

* Любовь *

Последние дни пролетели так быстро, что я не успела понять, куда они делись.

Еще вчера мы втроем возвращались из аквапарка с пакетами попкорна, смеялись в машине и спорили, какой фильм смотреть вечером, а сегодня утром я уже стояла босиком на кухне и красным маркером обводила на календаре дату, которую до этого старалась не замечать.

День, когда Саша уходил в море.

Календарь висел на холодильнике уже несколько лет, я записывала туда школьные собрания, рабочие встречи, стоматолога, дни рождения клиентов и все мелочи, которые легко вылетали из головы.

Теперь среди них появилась дата, от которой у меня сжималось горло.

Я провела маркером круг один раз, потом зачем-то еще раз, сделала линию толще и долго смотрела на нее, пока за спиной не раздались шаги.

Саша подошел ко мне со спины, обнял, прижал к себе и уткнулся носом в мои волосы.

Он уже успел принять душ, от него пахло гелем и кофе, который он варил на плите, пока я лежала в кровати и делала вид, что сплю.

— Не смотри на календарь так, Кузнецова, — произнес он, проводя ладонью по моему животу. — Он ни в чем не виноват.

— А кто виноват? — спросила я, накрывая его руку своей.

— Тот, кто решил сегодня от меня сбежать?

— Я не сбегаю. Мне домой надо заехать, вещи собрать, документы проверить. Потом еще в часть, там несколько подписей осталось, медкомиссию закрыть. После моей последней встречи с начальником мне уже ничего не… — Он осекся на полуслове, отпустил меня и потянулся за кружкой.

Я сразу повернулась к нему, потому что заметила, как изменилось его лицо.

— Что тебе не надо?

— Ничего особенного, — отмахнулся он, отпивая кофе. — Обычная бумажная возня перед выходом. Ты же знаешь, у нас без трех печатей даже чихнуть нельзя.

— Саша, — я продолжала смотреть на него, ожидая нормального ответа, но он лишь поставил кружку в раковину и поцеловал меня в висок.

— Люб, не накручивай себя с утра. Я съезжу, все соберу и вечером буду у причала. Корабль отходит из военного порта, туда посторонних далеко не пускают, но до пропускного пункта ты сможешь приехать. Там и попрощаемся.

Даня вышел из комнаты уже одетый, с рюкзаком на одном плече и бутербродом в руке.

Он торопился в школу, жевал на ходу и пытался застегнуть куртку, а Саша сразу направился к нему.

За эти дни у них появились свои привычки.

Саша проверял, взял ли Даня ключи, спрашивал про уроки, поправлял ему воротник и каждый раз напоминал не бросать рюкзак где попало.