Я смотрела на него и не могла сразу выдавить ни слова.

У меня даже руки онемели.

Стакан с кофе дрогнул, я быстро поставила его в подстаканник, потому что еще секунда — и я бы либо облила себя, либо швырнула этот латте в лоб Шарапову.

Письмо? Какое, мать его, письмо?

Клочок бумаги и он все? Весь такой полупокер прав… и меня обвинить хочет?

Хренасдва!

Какой отворот-поворот? Какая другая жизнь?

Я тогда жила от звонка до звонка, от слуха до слуха, от надежды до следующего унижения.

Я ждала его так, что сама себя потом ненавидела за эту зависимость.

Я ходила с его ребенком под сердцем и все равно где-то внутри до последнего думала, что сейчас он узнает, сейчас вернется, сейчас все объяснится.

— Какое письмо, Саша, блять? — вырвалось у меня, и я уже не выбирала слова. — Какое сраное письмо?! Я ждала тебя! Ты слышишь? Ждала! Я не писала тебе никаких писем! Я не отказывалась! Я не устала ждать, я, наоборот, как идиотка ждала, что ты появишься и скажешь, что все это ошибка! А вместо этого твоя мать показала мне фотографии, рассказала про твою беременную бабу, и я сидела потом одна и понимала, что мне даже спросить не у кого, потому что вы все уже решили за меня!

— Мне передали письмо, — упрямо повторил он, но в голосе уже что-то надломилось. — Мне его передали, Люб. Я его читал.

— Да кто передал?! — я повернулась к нему всем корпусом, уже не помня, что мы вообще в машине, что вокруг люди, что это заправка, что надо ехать за моей машиной, а не устраивать разбор века. — Кто?! Твоя мать? Она? Та самая женщина, которая мне сказала, что у тебя другая беременна? Та самая, которая просила “подождать”, потому что у тебя служба, потому что нельзя портить тебе карьеру, — я осеклась, — любвоью и личной жизнью нельзя портить ничего. Я была одна! А ты мне сейчас про письмо?!

Он резко выдохнул, отвернулся к окну, провел ладонью по лицу и на секунду замолчал.

Но я уже не могла. Меня несло.

Мне только дай, и я лечу…

Слишком поздно было останавливаться.

Слишком много лет это все сидело во мне и гнило, пока я пыталась жить дальше, пока растила Даню, пока работала, пока пыталась устроить личную жизнь, пока уговаривала себя, что прошлое закрыто.

Да ни черта оно не было закрыто!!!

Оно все это время стояло за моей спиной и ждало момента, чтобы ударить.

— Ты меня бросил, — прорычала я, глядя на его профиль, на его идеальную бритую башку и ухоженную бороду. — Ты меня не дождался. Ты поверил какому-то письму, а не мне. Ты даже не приехал. Не спросил. Не нашел. Не устроил скандал. Не прижал меня к стенке и не потребовал сказать в глаза. Ты просто взял и исчез из моей жизни. А я потом собирала себя по кускам и еще должна была радоваться, что вообще выжила. Разве это был поступок мужчины? Или ты у нас можешь только о других рассуждать, что они мудаки? А сам то.

Я выдержала паузу и добавила.

— В чужом глазу соринку, а в своем бревна…

— Все, хватит, — резко прервал меня он, и я дернулась от его голоса. — Хватит нести этот бред.

— Бред?! — я почти задохнулась. — Это моя жизнь, Саша! Моя! Это не бред!

— И моя тоже! — он ударил ладонью по рулю так, что я вздрогнула. — Ты думаешь, мне легко это слушать? Ты думаешь, я сейчас сижу и радуюсь? Мне сказали одно, тебе сказали другое. У тебя фотки. У меня письмо. У нас, выходит, у обоих какая-то сраная постановка вместо правды!

Я открыла рот, но слова застряли. Потому что вот это ударило уже иначе.

Постановка. Да. Очень похоже. Слишком похоже. И от этого меня передернуло еще сильнее, потому что если это правда… если нас тогда просто развели по разным углам, как слепых котят… если он правда ничего не знал… если он правда думал, что я сама его бросила… Господи. Нет.

Я не хотела сейчас об этом думать. Не могла. Это было слишком больно.

Шарапов затих.

Несколько секунд просто смотрел вперед, потом медленно повернул ко мне голову, и я впервые за все утро увидела, что его тоже тряхнуло.

Он был злой. Очень злой, но не на меня одну.

— Поеду сегодня к матери, — добавил он. — Поговорю и пусть объяснится.

Я сжала губы.

— Да пускай. Пусть расскажет, как мне о твоей беременной бабе рассказывала. Пусть в глаза мне скажет, с удовольствием послушаю.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго для водителя, пусть и на пустой трассе.

Потом коротко кивнул.

Плохо. Страшно. Да и вообще полное смятение.

Потому что сейчас мы оба, кажется, поняли, что все, что было между нами, могло оказаться не просто болью и предательством, а чужой грязной игрой.

— Договорились, Кузнецова, — произнес он. — Привезу ее к тебе и ты ей в глаза скажешь все, что только что сказала мне.

— Да пожалуйста, — зло ответила я, хотя внутри уже трясло так, что хотелось открыть дверь и выйти подышать. — Мне есть что сказать.

Он еще секунду смотрел на меня, потом перевел взгляд вперед, завел двигатель, и только тогда я поняла, что мы уже не на заправке.

Вернее, не просто стоим где-то на дороге.

Мы уже подъехали к тому самому месту, к выезду на проселочную дорогу, где начиналась моя вчерашняя грязевая эпопея.

Я так вцепилась в наш разговор, так провалилась в этот кошмар прошлого, что даже не заметила, как мы доехали.

Шарапов кивнул вперед, туда, где за деревьями начиналась разбитая дорога к полю:

— А сейчас давай вытаскивать твою малышку…

* Любовь *

Шарапов свернул с дороги на проселок, будто ездил по таким колеям всю жизнь, а я сидела рядом, смотрела вперед и только сейчас начинала понимать, насколько вчера в темноте вляпалась по полной.

Днем все выглядело еще хуже. Моя машина торчала у края поля, перекошенная, вся в засохших брызгах грязи, как обиженная барышня, которую бросили посреди бала.

Колеса утонули уже не так страшно, как ночью, потому что земля за день успела схватиться, солнце подсушило верхний слой, да и погода сегодня, на удивление, стояла получше.

Но все равно видно было сразу… сама бы я эту красотку не вытащила. Ни за что.

Шарапов остановился, заглушил двигатель, молча вышел, и я тоже выбралась следом.

Ветер шевельнул волосы, я машинально убрала их за ухо и осталась стоять, пока он уже обходил мою машину кругом, оценивая, куда лучше цеплять, как вытаскивать, с какой стороны тянуть, чтобы не дернуть резко и не сделать только хуже.

И вот стою я в платье посреди поля… красотка, не иначе.

Еще не хватало, чтобы Валера сейчас своей мадамой поехал в нашу сторону. Было бы вообще эпик-шоу.

Смотрю на Сашу и приятно, что согласился помочь. Хоть я до сих пор и не понимала, что за дурь он там нес про письма, мать и все наше прошлое.

— Ну что, красавица, — бросил он, хлопнув ладонью по крыше моей машины, — будем тебя спасать.

— Только аккуратно, — буркнула я, подходя ближе. — Это вообще-то не ведро с гайками.

Он усмехнулся.

— Вижу, любишь ты неплохие игрушки.

— Люблю. В отличие от некоторых.

— Ага, — коротко улыбнулся он, уже открывая багажник своего внедорожника. — Домкрат не нужен. Трос есть. Перчатки тоже. Пойдешь помогать или будешь стоять и командовать?

— А что, если я хочу совместить?

— Это я уже понял, Кузнецова.

Он достал мощный буксировочный трос, тяжелый, грязноватый, явно не новый, но надежный.

Потом полез под задний бампер моей машины, присел, проверяя крепление. Я тоже наклонилась, хоть и вряд ли могла чем-то помочь в своем платьишке, кроме как держать край троса и не мешаться.

Но стоять столбом тоже не хотелось. Он объяснил коротко, по делу, куда цеплять, как лучше поставить руль потом, когда я сяду за свою, когда давать газ, когда не дергаться.

И от этого я вдруг снова поймала себя на том, что смотрю на его руки. Большие. Сильные.

Сколько он качается? Ужас.

Он возился с железом так легко, будто не машину вытаскивал, а пуговицу на рубашке застегивал. Быстро, четко, без нервов. А я рядом топталась в своих сапогах, старалась не влезть в грязь поглубже и не думать о том, что еще вчера этот человек был просто призраком из прошлого, а сегодня уже стоит у моей машины и спасает меня, как будто так и надо.